Книги по психологии

БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ И ГНОЗИС (методологические аспекты)
Б - БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ ПРИРОДА. ФУНКЦИИ МЕТОДЫ ИССЛЕДОВАНИЯ

Д. И. ДУБРОВСКИЙ

Московский государственный университет, философский факультет

Существенная роль бессознательного в актах чувственного отра­жения и мышления, в генезисе творческих новообразований сейчас уже не вызывает сомнений. Это подтверждают обширные феномено­логические материалы, накопленные в последние десятилетия, много­образные исследования в психологии и в смежных с нею дисципли­нах (психофизиологии, психиатрии, психолингвистики и др.)» а также специальные философско-методологические разработки данной про­блематики. Однако нужно признать, что успехи подобных исследова­ний пока еще достаточно скромны. Они представляют собой по боль­шей части результаты анализа лишь отдельных аспектов, фрагментов данной проблемы, первые попытки зондирования ее глубинного ядра и создания широких концептуальных подходов к ее разработке.

Вопрос о роли бессознательного в процессах гнозиса получил в материалах Международного симпозиума в г. Тбилиси сравнительно широкое освещение. Некоторые из них были специально посвящены указанному вопросу, в других он фигурировал на втором плане и за­трагивался при обсуждении проблематики языка и речи, поведения, психотерапии, художественного творчества и др. Четкая систематиза­ция всех этих материалов затруднительна, поскольку в них* представ­лен весьма разнообразный набор подходов, плоскостей анализа, точек зрения, оценок, исходных концептульных установок.

Отметим, что для описания явлений бессознательного и тем более для объяснения их роли в процессах гнозиса используются не только специально-научные понятия, но вместе с тем широко привлекаются познавательные средства общенаучного и философского уровня (осо­бенно такие общенаучные понятия как «информация», «код», «струк­тура», «функция» и др.). Однако, важно подчеркнуть, что именно ком­плекс психологических понятий и представлений образует основу опи­сания бессознательного как особой реальности и специфического пред­мета исследования. В силу этого все внепсихологические категориаль­ные средства частно-научного уровня (взятые, скажем, из нейрофизи­ологии или из лингвистики), а также категориальные средства обще­научного уровня и даже некоторые понятия философского уровня оказываются с необходимостью «привязанными» (в семантическом и логическом смыслах) к указанному психологическому базису. Это оз­начает, что проблема бессознательного в своем содержательном яд­ре есть проблема психологическая.

Специфика понятия бессознательного психического обусловлена его противопоставлением понятию сознательного психического. Оба эти понятия являются по своему основному содержанию психологиче­скими, а не философскими. В философском же понятии сознания ох­вачены и интегрально выражены не только сознательно-психические, но и нерефлексируемые компоненты и структуры субъективной реаль­ности, т. е. то, что в психологии рассматривается как разновидность бессознательного психического. Отсюда следует, что, по крайней ме­ре, некоторые бессознательно-психические феномены имеют сущест­венное значение для интерпретации структурных, содержательных и процессуальных аспектов субъективной реальности. Но тут необходим конкретный анализ. Абстрактное же утверждение, что все бессозна­тельное психическое есть субъективная реальность (т. е. идеальное)-, ^представляется нам некорректным, ибо в таком утверждении как раз и наблюдается диффузия философского и психологического категори­альных уровней: психологическое понятие о сознании неявно отожде­ствляется с философским, а понятие идеального берется в некоем психологичском смысле. Тем самым мы пересматриваем наши преж­ние суждения по этому вопросу [см. III, 71], ибо в них недоста­точно учитывалась философская специфика понятия субъективной ре­альности.

Подчеркнем еще раз, что между психологическими и философ­скими понятиями, отображающими явления познавательной деятель­ности, существует особо тесная связь. Однако их употребление в од­ном контексте требует предварительного проведения специальной процедуры логической интерпретации. Поэтому вполне оправдано стремление некоторых авторов развести психологический и философ­ский подходы к пониманию роли бессознательного в познавательной деятельности. Так, А. С. Кармин верно подчеркивает различие гносео­логического и психологического аспектов исследования интуиции. По его мнению, взятая в гносеологическом плане, интуиция должна рас­сматриваться «как особого рода познавательный акт»; при этом нуж­но выявить «специфику познавательных операций, с помощью кото­рых совершается интуитивный акт» [III, 91—92].

Думается, однако, что автор слишком суживает гносеологическое понимание интуиции, ограничивая ее лишь скачкообразным переходом от чувственных образов к понятиям, и наоборот [III, 93]. В этом случае остается, например, неясным смысл интуиции в художествен­ном отображении действительности, по поводу которого неуместно го­ворить о переходе от чувственных образов к понятиям.

Среди материалов советских авторов, рассматривающих пробле­матику гнозиса, преобладают исследования с позиций концепции уста­новки Д. Н. Узнадзе и его школы[86]. Эта концепция позволяет охва­тить не только содержательный, но и оперативный аспект бессозна­тельного психического как активного фактора перцептивной и мысли­тельной деятельности. С этих позиций бессознательное предлагается рассматривать «как область и форму проявления неосознаваемых психологических установок» [III, 29]. Обладая определенным со­держанием, скрытым от актуального процесса осознания, такого ро­да установка обусловливает направленность мыслительного акта, за­дает конкретный вектор активности всякого отражательного и оце­ночного процесса, выступает в качестве его организующего начала, но вместе с тем и как санкционирующий механизм результатов по­знавательной деятельности в данном интервале. Тем самым установ­ка как бы интегрально охватывает многочисленные и разнопорядко­вые феномены бессознательного, которые обычно фиксируются лишь аналитически — как компоненты чувственного отображения или аб­страктно-понятийного мышления или мотивации и т. п., и в этом ус­матривают особую привлекательность концепции установки. Ее основ­ные принципы и теоретические возможности подробно освещаются в ряде обобщающих статей fill, 140; 1, 4; 1, 2; 1, 6] и др.

Что касается того направления нашей психологической науки, ко­торое объединяется концепцией деятельности, то оно оставляет про­блему бессознательного в большинстве случаев вне поля своих глав­ных интересов. Иногда представители этого направления трактуют бессознательные компоненты познавательной деятельности в качест­ве своего рода эпифеноменов, лишенных какой-либо активной роли. Это проявилось, в частности, в стремлении П. Я. Гальперина связы­вать понятие о ‘ бессознательном лишь с теми фрагментами деятельно­сти, которые протекают, по его выражению, «автоматически» [I, 204]. Такое, слишком узкое истолкование бессознательного, конечно, заве­домо неадекватно, на что справедливо обращалось внимание [I, 204— 205].

Подобные трактовки бессознательного во многом проистекают из общего подхода к пониманию психического, характерного для пред­ставителей «деятельностной» концепции. Здесь отчетливо прослежи­вается тенденция сведения психического лишь к тому, что является осознанным или было им. Такое узкое истолкование психического вле­чет обычно слишком широкое истолкование сознательного, в которое включают «все, что когда-то вошло в психику через сознание, утвер­дилось в ней и теперь, хотя само не осознается, влияет на протекание нашего поведения» [I, 97]. Поэтому заслуживает, на наш взгляд, поддержки критические замечания Ш. Н. Чхартишвили [1, 5] и дру­гих авторов, высказанные в адрес концепции А. Н. Леонтьева, явно умаляющей значение бессознательных факторов в реализации позна­вательной деятельности.

Можно согласиться с В. П. Зинченко, что концепции установки и деятельности, хотя в ряде отношений и конкурируют между собой, в принципе могут рассматриваться как дополняющие друг друга [I, 8]. Тем не менее, остается несомненным, что категориальные сред­ства «деятельностной» концепции в том виде, как она развита ее ве­дущими представителями [см., напр., 10], не ориентируют на актуа­лизацию проблематики бессознательного и не создают достаточных теоретических оснований для ее разработки.

Концепция установки обладает в этом отношении неоспоримыми преимуществами. Она выражает собой содержательное и своеобраз­ное развитие классической идеи диспозициональности, приобретшей фундаментальный характер в психологии XX века. Диспозициональ - ные аспекты психики (и познавательных процессов, в частности) на­ходились и продолжают оставаться в центре внимания целого ряда психологических направлений, в том числе и психоаналитического. Вспомним, что понятие установки выполняло важную теоретическую функцию в концепции К. Юнга [9], оно играет существенную роль в современной когнитивной психологии. К сожалению, в статьях А. Е. Шерозия |1, 2], А. С. Прангишвили [1, 4] и других представителей школы Д. Н. Узнадзе это обстоятельство не нашло отражения. Между тем критика фрейдизма и его основных модифи­каций вряд ли может быть полной без специального рассмотрения содержания идеи диспозициональности в психоанализе и особенно — понятия установки в аналитической психологии К. Юнга. Это необ­ходимо было сделать для более основательного выявления оригиналь­ных черт концепции установки в школе Д. Н. Узнадзе.

Для дальнейшего развития этой концепции важна реалистическая

Оценка ее теоретических возможностей и результатов исследований* полученных на ее основе. Здесь неуместны преувеличения, встречаю­щиеся иногда попытки универсализации понятия установки. Надо ска­зать, что в большинстве случаев представители указанной концепции проявляют должную умеренность, они отмечают, что «понятие бессо­знательного — это категория значительно более широкая, чем поня­тие психологической установки», что сводить концепцию бессознатель­ного к концепции установки. было бы «серьезной методологической ошибкой» [III, 29]. Понятийный аппарат этой концепции, конеч­но, не позволяет охватить все аспекты многомерного познавательного процесса. Он дает возможность поставить в фокус анализа, так ска­зать, интенциональный план гнозиса, причем именно уже определив­шуюся направленность познавательной деятельности, а также самые общие факторы операционального характера, которые, оставаясь за порогом осознания, тем не менее стимулируют движение к цели.

Однако ряд существенных аспектов познавательного процесса не фиксируется в должной степени (а иногда и вообще) указанным по­нятийным аппаратом. Сюда относится прежде всего само формирова­ние творческого целеполагания, многие факторы реализации творче­ской интенции, т. е. те кардинальные пункты познавательной деятель­ности, которые определяют продуцирование новых, нетривиальных хо­дов мысли, новых содержательных синтезов, истоки которых, как пра­вило, скрыты от прямого осознания.

Разумеется, проблемная ситуация предполагает известную сте­пень определенности, т. е. несет в себе некоторое знание о незнании, а, следовательно, и познавательную задачу, цель, которая иницииру­ет соответствующую направленность информационных преобразова­ний на досоянательном уровне. Однако более пристальное рассмотре­ние показывает, что проблемная ситуация всегда связана с допро - блемной ситуацией (или, лучше сказать, с предпроблемной ситуаци­ей) и вырастает из нее. Она может быть охарактеризована как незна­ние о незнании. Начальные фазы формирования проблемной ситуа­ции, представленной на уровне конкретного индивидуального созна­ния, связаны с рядом слабо рефлексируемых психических состояний, не получивших пока еще четкого научного описания.

Эти слабо рефлексируемые психические состояния обозначаются обычно как смутные образы, предчувствия, не поддающиеся вербали­зации влечения и антиципирующие переживания и т. п. Они образу­ют исток возникающих затем более определенных предвосхищающих интенций, переживаний, метафорических ассоциаций, которые обрета­ют, так сказать, пробное вербальное оформление, но все еще сохра­няют высокую степень неопределенности, автономности, независимости от доминирующих в сознании категориальных схем и наличных кон­цептуальных полей, воспринимаются личностью как «чужеродные те­ла'» в потоке сознательного опыта, создают внутреннюю напряжен­ность и своего рода амбивалентность, тенденцию дезинтеграции, кото­рая выступает прелюдией к образованию новой целостности.

Подобные психические феномены, отображенные довольно широ­ко, главным образом, в художественной литературе, знаменуют на­чальную стадию творческого процесса. Они могут расцениваться в ка­честве симптомов, ближайших проявлений тех бессознательных про­цессов, которые лежат в основе всякого подлинно творческого ново­образования. Понятие установки вряд ли способно охватить и тем бо­лее объяснить весь диапазон подобных феноменов, взятых в их ди­намике. Тогда бы пришлось постулировать слишком большое число конкурирующих установок, не поддающихся к тому же четкому опи­санию. Однако без учета всего многообразия указанных феноменов нельгя адекватно отобразить такой познавательный процесс, который1 увенчивается подлинно творческим результатом. И здесь необходимы иные концептуальные подходы, которые, впрочем, могут не противо­речить представлениям школы Д. Н. Узнадзе, а выступать по отноше­нию к ним как дополнительные и коррелятивные.

Психологические исследования бессознательного находятся сей­час на такой стадии, когда попытки их унификации на базе какой-ли­бо одной концепции преждевременны. Вместе с тем заслуживают вни­мания те обобщения и частные объяснительные схемы, которые воз­никают в пограничных областях, на стыках психологии с другими на­уками. Важное значение для понимания роли бессознательного в про­цессах гнозиса имеют материалы лингвистики и психолингвистики, что хорошо показано в статье Р. О. Якобсона, в которой раскрыва­ется полржение о наличии «постоянного соучастия двояких компонен­тов в любой речевой деятельности» — сознательных и бессознатель­ных [III, 165]. Тем самым фиксируется первостепенная роль не­осознаваемых категориальных структур нашего мышления, задавае­мых языком. Эти категориальные структуры во многом определяют не только когнитивные, но и ценностные параметры всякого познава­тельного процесса. Они обозначаются рядом авторов термином «над - сознательное», чем подчеркивается их социокультурный статус, их формирующая и управляющая функция по отношению к текущим от­ражательным актам.

Разумеется, «основы словесной структуры» (см. там же) не сле­дует отождествлять с наличными логическими и ценностными струк­турами (как нельзя отождествлять язык и мышление); тем не менее, общность их по целому ряду признаков не вызывает сомнений. Их ак­тивная роль прослеживается на всех уровнях познавательной деятель­ности, начиная с чувственного отражения. Как убедительно показано в последнее время Дж. Брунером [3], всякий чувственный образ ока­зывается, по его выражению, категоризованным, т. е. отнесенным к определенной категории объектов, причем, сам механизм категориза­ции не осознается. В то же время и высшие уровни абстрактного мышления, интеллектуальной деятельности обусловлены нерефлекси - руемыми категориальными структурами и ценностными установками (см., в частности, [16; II, 123]). К ним относится и тот неосознавае­мый «эталон вероятного», о котором' говорит А. А. Брудный, рассмат­ривая скрьдые механизмы понимания теста [III, 100].

Такого рода наиболее общие логические и ценностные инвариан­ты как раз и свя. аны со скрытыми структурами языка, определяющи­ми набор фундаментальных форм дискретности и целостности, кото­рые присущи мышлению. Разумеется, творческая деятельность — как теоретическая, так и поэтическая —в той или иной степени добивает­ся рефлексии этих скрытых структур и производит в них изменения, новообразования. Эта сложная тема требует специального исследова­ния. Здесь же мы отметим только, что указанные фундаментальные структуры (логико-грамматические и ценностно-смысловые), относи­мые к уровню «надсознательного», выступают в качестве чрезвычай­но существенной социокультурной детерминанты психики, а тем са­мым и гнозиса, ибо всякий познавательный процесс немыслим вне его языкового оформления и воплощения.

По сравнению с другими компонентами, регистрами, аспектами многомерной сферы бессознательного эти «надсознательные» структу­ры сравнительно доступны для рефлексирующего анализа, который: издавна является объектом специального философско-методологиче­ского исследования, ставящего целью именно выявление скрытых глу­бинных оснований научного мышления (в современной западной фи­


Лософской литературе данная проблематика представлена довольно широко; для примера укажем на концепцию «молчаливого знания» М. Поляни [18] и разнообразные феноменологические изыскания

[11] . В советской литературе основательная разработка назван­ной проблематики проведена М. Г. Ярошевским [III, 181; 16; 17] и другими авторами [8]). Добавим, что такого рода рефлексирующий анализ является непременным условием крупных концептуальных сдвигов в научном познании, приводящим к возникновению новых фундаментальных теорий.

В материалах4 Симпозиума значительное внимание было уделено вопросу о соотношении осознаваемости и вербализованности психи­ческих явлений. Действительно, в актах гнозиса то, что осознаваемо, зачастую хорошо вербализовано. Однако вряд ли уместно следующее слишком жесткое решение этого вопроса: «Осознание немыслимо без наименования, т. е. без обозначения осознаваемого словом, без вер­бализации» [III, 40]. Нам думается, что нужно учитывать раз­личные степени осознаваемости и саму динамику осознания. В ряде случаев начальные моменты осознания имеют довербальный характер: мысль уже наметилась, уже «почувствована» мной, но еще не улов­лена словами. Подобная ситуация типична для момента зарождения оригинальной мысли и не раз отмечалась великими творцами как «со­стояние невыразимости», совпадающее часто с начальной стадией оформления новой мысли. Когда процесс оформления достигает из­вестного уровня, наступает первичное вербальное выражение во внут­ренней речи, для себя, а затем уже — для других. Здесь отчетливо обнаруживается отсутствие синхронности мысли и слова. Оригиналь­ная мысль идет впереди слова, она вступает в сферу осознания рань­ше, чем обретает словесную плоть. И это обязывает различать осо­знанность и вербализованность. Тем более это относится к эмоцио­нальным переживаниям, которые достаточно ясно осознаются, но ча­сто лишь с трудом поддаются адекватному вербальному выражению. На необходимость разведения, различения осознаваемых состояний и вербализованных указывают многочисленные данные исследований функциональной асимметрии мозга, оценки процессов художественно­го творчества, материалы патологии, особенно в случае афазий (см. подробнее: [7, гл. II, § 3]).

Мы остановились на этом вопросе потому, что он имеет принци­пиальное значение для понимания всякой познавательной деятельно­сти и роли в ней бессознательного. Ведь явление осознания рефлек­сивно — в том смысле, что оно включает самоотображение познаю­щего субъекта (т. е. не только знание о внешних объектах, но и зна­ние о собственных психических состояниях, в которых отображаются внешние объекты и свойства самого субъекта). Таким образом, вся­кий акт гнозиса содержит отображение текущей субъективной реаль­ности, и это отображение оказывает существенное влияние на качест­во, результативность познавательной деятельности, хотя оно, к сожа­лению, не всегда учитывается в наших гносеологических моделях и концепциях. Между тем самоотображенйе является важным регуля­тивным и санкционирующим фактором познавательного процесса, ко­торое также развертывается в сознательно-бессознательном контуре, но по сравнению с отображением внешних объектов, как правило, не достигает адекватной вербализации. Оно зачастую остается лишь на периферии поля сознания, его содержание организовано иначе, чем содержание отображения внешних объектов. И есть основания пред­полагать, что неосознаваемые механизмы самоотображения достаточ­но специфичны; их анализ — необходимое условие понимания всяко­го познавательного процесса. И это относится как к текущему само - отображению (в данном познавательном акте), так и к интегральному обращу своего «Я».

Наряду с попыткой корреляции бессознательного и невербализо - ванного, в материалах Симпозиума мы встречаем попытку рассмотре­ния бессознательного как неформализуемого (см. .[III, 143] и др.). Такой подход сопровождается иногда слишком жестким, не всегда правомерным разграничением осознаваемого и неосознаваемого как формализуемого и неформализуемого. Верно, что многие феномены, относимые к категории бессознательного и выполнявшие важную функцию в процессах познания, не поддаются формализации (об этом свидетельствует, например, малопродуктивный опыт моделирования интуиции). Однако нам думается, что указанное разграничение явля­ется все же некорректным. Остановимся на этом несколько подробнее.

Когда производят указанное разграничение, то в центре внима­ния находится операциональный аспект познавательной деятельности. Многие авторы не без оснований считают, что операциональный со­став бессознательных процессов качественно отличается от тех опе­раций, которые присущи осознаваемым интеллектуальным действиям; некоторые говорят даже о наличии тут «иной логики» [III, 168]. Труд­ность, однако, состоит в невыявленности конкретного содержания той операциональной специфики, о которой идет речь. Возникает своего рода замкнутый круг. С одной стороны, как будто ясно, что в реаль­ном процессе мышления всегда есть такие операции,, которые отлича­ются от известных логических процедур и не могут быть выражены средствами современной формальной логики. Но с другой стороны, этот столь существенный «остаток», не поддающийся формализации, должен быть все же описан в операциональных терминах, ибо иначе его сопоставление с известными логическими операциями теряет сколь-нибудь определенный смысл. Невозможность формализации не­которых психологически фиксируемых феноменов мыслительной (и шире — познавательной) деятельности допускает, в принципе, весьма различные интерпретации. Быть может, это связано с неопределенно­стью, нынешней невыразимостью того, что предлагается формализо­вать (ведь имеющиеся в психологии описания такого рода феноменов слишком расплывчаты, выражаются в слишком абстрактной форме). Отсюда — задача повышения степени определенности, конкретности описания операциональной стороны бессознательных процессов на психологическом языке. Лишь после ее решения можно будет с уве­ренностью говорить о принципиальной неформализуемости тех или иных уровней, регистров бессознательных процессов на основе налич­ных средств логики.

Однако не исключена и другая версия, которая, кстати, не про­тиворечит первой, а именно: все дело в недостатке наличных средств формальной логики, но последняя быстро развивается, и со временем, надо надеяться, мы сможем формализовать то, что сегодня считается принципиально неформализуемым. Интенсивное развитие логики в последние десятилетия — особенно вероятностной, модальной, много­значной — существенно расширило диапазон формализуемого, но вместе с тем и поставило перед нами новые глубокие проблемы (см. подробнее: [2; 4; 15]).

Вместе с тем успехи формализации интеллектуальных функций открывают новые пласты неформализуемого. Несомненно, что осозна­ваемые психические функции, доступные формализации, образуют лишь один, зачастую «верхний», результативный слой многоуровневой системы переработки информации в головном мозгу. Эта система, на­ряду с иерархическим принципом организации, обнаруживает так же кооперативные и конкурентные отношения. Опираясь на современные нейрофизиологические исследования мозговой нейродинамики, можно предположить наличие некоторого более фундаментального принципа работы мозга, объединяющего иерархический, кооперативный и кон­курентный типы внутрисистемных отношений. В чем суть этого прин­ципа, пока остается загадкой.' Но, по крайней мере, со времени знаменитых публикаций Дж. фон Неймана [12] утвердилось мнение* что известные логические процедуры явно недостаточны для описания ряда специфических для мозга способов переработки информации.

Все это должно стимулировать дальнейшее развитие логики, ибо трудно дЬпустить, что никакая будущая логическая концепция не сможет приблизиться к описанию основных принципов информацион­ной деятельности мозга, что последняя несовместима ни с какими ло­гическими описаниями. Поэтому когда говорят о «трудностях раци­онального раскрытия идей бессознательного» [III, 154], о «невырази­мости» бессознательного «на языке рациональных, категорий» {III, 44], то следует учитьшать, что само понятие рационального историч­но, что сфера рационального расширяется по мере развития логики, и то, что вчера полагалось как внерациональное, завтра может ока­заться вполне рациональным и даже формализуемым.

Можно представить себе различные варианты будущих логиче­ских систем, которые способны резко расширить возможности модели­рования функций мозга. В свое время нами была предложена гипоте­за, согласно которой «целостное функционирование мозга сопряжено с такой логикой, в которой число значений истинности является пе­ременной величиной» {6, 328]. Здесь используется идея нового типа многозначной логики, которая строится не на постоянном числе зна­чений истинности, а на возможности его изменения в широком диапа­зоне, задаваемом некоторой программой. Мыслимы и другие проекты будущих логических систем и математических структур, способных продвинуть дальше дело рационализации и формализации в интере­сующей нас области. Такое продвижение происходит и будет продол­жаться. В материалах симпозиума, например, справедливо отмеча­лась плодотворность концепции «расплывчатых множеств» Л. Задэ в исследовании неосознаваемых форм отображения [см. III, 36—37; III, 667 и др.].

Все это заставляет нас возражать против упрощающих суть де­ла, слишком прямолинейных корреляций сознательного и формализу­емого, с одной стороны, и бессознательного и неформализуемого, с другой. Здесь требуется конкретный анализ возможных вариантов от­ношений, которые весьма разнообразны. Во-первых, многие осознава­емые процессы и аспекты познавательной деятельности тоже ведь не поддаются строгому логическому описанию и формализации (напри­мер, я сознательно воспринимаю и переживаю весенние запахи леса, но я не могу однозначно и строго логически описать содержание это­го переживания, не говоря уже о его формализации). Во-вторых, мно­гие неосознаваемые процессы и аспекты познавательной деятельности в операциональном отношении не отличаются от тех, которые осуще­ствляются на осознаваемом уровне и могут быть формализованы в такой же мере, как и последние. Мы располагаем достаточными сви­детельствами того, что некоторые бессознательные фрагменты позна­вательной деятельности, взятые в операциональном плане, представ­ляют хорошо известные логические структуры, которые реализуются, если так можно выразиться, в энтимемном (сокращенном, свернутом) виде и протекают только с гораздо большей скоростью, чем на осо­знаваемом уровне. Вспомним отмечавшиеся еще Гельмгольцем «бес­сознательные умозаключения», которые могут иметь, кстати, четкую дедуктивную структуру. В равной степени допустимо говорить о бес - 284 сознательных обобщениях, которые представляют собой результаты типичных индуктивных операций, ничем не отличающихся от тех, ко­торые мы используем на уровне сознательно. производимых обоб­щений.

Поэтому трудно согласиться с О. К. Тихомировым, когда он, срав­нивая мыслительную деятельность с машинным, искусственным ин­теллектом, связывает ее качественную специфику с наличием «бес­сознательных обобщений». По его словам: «Искусственный концепту­альный интеллект» — это интеллект, лишенный бессознательных об­общений» [II, 63]. Но ведь «искусственному интеллекту» нельзя приписывать и сознательные обобщения. Если же имеется в виду опе­рациональная сторбна дела (а именно она и подразумевается авто­ром), то тогда надо было показать, чем различаются логические структуры «бессознательных обобщений» и «сознательных обобще­ний». Признак осознаваемости (или неосознаваемости) сам по себе тут ни о чем не говорит. В равной степени неправомерна попытка ав­тора постулировать в онтологическом смысле некие исконно «формаль­ные» и «неформальные структуры» интеллектуальной деятельности (см. там же, 66), ибо эти определения зависят от тех или иных спо­собов дискретизации интеллектуальной деятельности, выделения в ней соответствующих моментов, аспектов, что обусловлено данным уров­нем ее познания, наличными концептуальными средствами ее исследо­вания, прежде всего — уровнем развития логики, математики, мето­дологии научного познания. Поэтому не существует неких изначаль­но и абсолютно «неформальных структур» (как и наоборот). Соотно­шение «бессознательного» и «неформализуемого» носит весьма слож­ный характер, требующий в каждом случае конкретного анализа.

Изучение материалов Симпозиума показывает, что общенаучные понятия (особенно «информация») в той или иной степени привлека­ются большинством авторов, затрагивающих проблематику гнозиса. Зачастую, однако, указанные понятия не выполняют концептуальной функции, а используются лишь в качестве дополнительного средства описания и анализа неосознаваемых уровней, факторов познаватель­ной деятельности. Заметим, что применение общенаучного понятийно­го аппарата оказывается логически совместимым с самыми различ­ными психологическими и нейрофизиологическими подходами к дан­ной проблематике; в этом проявляются его широкие интегративные возможности [см., напр., III, 145].

Ниже мы попытаемся показать обоснованность информационного подхода к исследованию роли, бессознательного в интеллектуальной деятельности. Это важно сделать, поскольку некоторые психологи [см., напр., 14], не утруждая себя аргументацией, отрицают продук­тивность использования понятия информации в указанных целях.

Информация обладает не только синтаксическими (формальны­ми), но также семантическими и прагматическими характеристиками. Она необходимо воплощена в своем материальном носителе, который выступает в качестве ее определенного кода, обладающего теми или иными пространственными и физическими, субстратными характери­стиками. Все это обусловливает интегративные возможности «инфор­мационного языка», позволяющего объединить в одном концептуаль­ном плане языки естественнонаучного описания (пространственные параметры, масса, энергия и др.) и гуманитаристского описания (со­держание, ценность, смысл, интенциональность и др.).

Информацию можно рассматривать как содержание отражения самоорганизующейся системы некоторого объекта. Онл несет в себе ценностное отношение и является фактором управления. Поэтому ис­


Пользование понятия информации для описания и объяснения психи­ческих процессов вполне правомерно.

Допустимо утверждение, что всякое явление сознания есть ин­формация о чем-то, ибо акт сознания отражателен, интенционален, не бывает «пустым», его содержание и есть получаемая субъектом ин­формация о некотором объекте. Но это означает и правомерность ис­пользования понятия информации для интерпретации неосознаваемых психических явлений, поскольку они тоже всегда содержательны, пред­ставляют собой определенное отражение действительности. В этом от­ношении бессознательные явления обладают теми же общими призна­ками, что и сознательные.

Информационный подход, сохраняя психологические определения бессознательного и опираясь на них, позволяет рассматривать этот феномен в более широком теоретическом контексте, включающем ней­рофизиологический, нейролингвистический, нейрокибернетический ас­пекты данной проблематики; при этом акцентируются вопросы исто­рического становления человеческого способа отражения действитель­ности и перспектив его совершенствования.

Предлагаемый подход создает новый ракурс анализа психическо­го отражения, концентрирует внимание на его генезисе и затем на фор­мировании качества сознательного отражения, его объяснении под уг­лом филогенетического развития самоорганизующихся систем. С этой позиции различие между психической и допсихической формами ин­формационного процесса, обусловленное уровнем самоорганизации, рассматривается как различие способов представленности информа­ции для самоорганизующейся системы, а тем самым и способов опе­рирования этой информацией. Специфика психического отражения связана с появлением субъективной представленности содержания ин­формационного процесса. Наличие субъективной представленности оз­начает, что здесь информация дана самоорганизующейся системе как таковая, в «чистом» виде, т. е. в ее «выделенности» из своего матери­ального носителя. В результате самоорганизующаяся система приоб­ретает способность оперирования информацией как таковой. Другими словами, наличие субъективного образа и субъективных состояний, наличие психических процессов означает такой уровень отображения и управления, когда информация «выделена» из своего носителя, из своего кода, когда на «высших этажах» управления, наряду с кодо­вым отображением объекта, отображается содержание этого отобра­жения и элиминируется организация кода, т. е. полностью отсутствует отображение самого носителя информации.

Таким образом, качество психического обусловлено своего рода двойным отображением (объекта и самого отображения этого отобра­жения); такое «вторичное» отображение и выражает данность инфор­мации в «чистом» виде. Возникновение этой способности в ходе био­логической эволюции знаменует качественно новый уровень активно­сти самоорганизующихся систем, резко расширяет диапазон отобра­жения ею внешней действительности и самой себя (по сравнению с допсихическими формами информационного процесса, в которых от­сутствует «выделенность» информации из своего носителя, отсутствует «вторичное» отображение). Психическое отражение возникает на ос­нове допсихического уровня информационных процессов, надстраива­ется над ним, сохраняя с ним прямые и обратные связи в целостной информационной деятельности сложной самоорганизующейся систе­мы, подобно тому, как новое филогенетическое образование, сохра­няя связь со старыми и укореняясь на их основе, приводит к возник­новению нового типа целостности. Не исключено, что становление пси­хического уровня информационных процессов ведет к модификации, 286 преобразованию некоторого подкласса допсихических информацион­ных процессов в данной самоорганизующейся системе, повышая или снижая их информационную емкость, скорость протекания, изменяя их операциональные механизмы.

Вместе с тем всякое психическое отражение обнаруживает дву - мерность, а именно, единство актуального и диспозиционального пла­нов информационного процесса. Специфическая для психического от­ражения данность информации в «чистом» виде, «выделенность» ее из своего носителя есть явление актуальное, которое с необходимостью предполагает определенные диспозициональные основания (память, навыки, генерализации, предпочтения, установки и т. п.). Таким обра­зом, уже в психической деятельности животных допустимо выделить особый уровень информационных процессов и образований, который в ряде существенных отношений аналогичен тому, что у человека мы обозначаем как бессознательное. Это как раз и есть диспозициональ - но-психическое, то, что непосредственно не фигурирует в текущем ак­те психического отражения, т. е. «сейчас», но что всегда оказывает существенное влияние как на его содержание, так и на его форму, на его значимость для самоорганизующейся системы и его управляющую функцию. Разумеется, указанная аналогия имеет свои конкретные границы, но учет ее весьма важен, ибо характерной чертой многих бессознательно-психических феноменов является именно то, что их содержание не дано нам актуально, а существует и действует лишь диспозиционально.

Описание бессознательного предполагает соотнесенность с созна­тельным, а последнее определяется как то, что «всегда сопровождает­ся непосредственным знанием о его наличии» [III, 185; см. так­же I, 98—99]. В большинстве случаев мы не располагаем непосред­ственным знанием тех диспозициональных факторов, которые влияют на ход психического отражения и его результат, в том числе и на осо­знаваемую сферу наших психических состояний. Но у животных дис - позициональное тоже находится за порогом непосредственно данной им в их психических актах информации ( в виде текущих субъективных образов); это, если так можно выразиться, их квазибессознательное.

В ходе биологической эволюции наблюдается развитие психиче­ского отражения, т. е. расширение диапазона получаемой информации, возможностей оперирования ею и использования в качестве фактора управления и совершенствования самоорганизующейся системы. На этом пути в ходе антропогенеза возникает качественно новая форма психической деятельности сознание. Здесь развитие способности оперировать информацией достигает уровня управления самим этим процессом. Точнее, суть нового качества заключается в возможности неограниченного производства информации об информации, что созда­ет и развивает способность абстрактного мышления и творчества, реф­лексирующего самоотображения, самосознания. Лишь при таком спо­собе оперирования информацией возникает та неограниченная свобо­да движения в сфере субъективной реальности (в размышлениях, меч­тах, упованиях, фантазиях, экзистенциальных рефлексиях и т. п.), ко­торая характерна для человеческой психической деятельности, обус­ловливает творческий процесс отражения и преобразования действи­тельности.

Что касается животных, то у них нет сколь-нибудь развитой спо­собности производить информацию об информации и потому нет аб­страктного мышления. Структура психического отражения у животных определяется, можно думать, лишь одним «двойным» отображением (создающим качество психического образа, т. е. данности информации в «чистом» виде), в то время как у человека оно многоступенчато, развертывается в любых направлениях, что и создает свободу мысли­тельных преобразований, высокую степень их независимости от налич­ных внешних воздействий, отображаемых в. виде чувственных обра­зов. Способы этих мыслительных преобразований зависят от сложив­шихся логических и ценностных структур, которые выполняют свою организующую, селективную, управляющую функции, независимо от того, осознаются они или нет. Новые степени свободы возможных мыс­лительных преобразований открываются только в результате изменения указанных структур, причем, в большинстве случаев эти изменения первоначально не рефлексируются, возникая на уровне бессознательно протекающих процессов переработки информации.

Таким образом, человеческая отражательная деятельность обна­руживает три уровня информационных процессов: 1) допсихический (на котором отсутствует «раздвоение» информации и ее носителя, ин­формация как таковая не «выделена»; она воплощена здесь в кодовой организации соответствующей подсистемы человеческого организма, заданной в основном генетически; эта кодовая организация не отобра­жается непосредственно на психическом уровне, обладает высокой оперативной автономностью, но, конечно, оказывает на него сущест­венное влияние, определяет его исходные параметры — это обуслов­лено морфологической, цитоархитектонической заданностью мозговых формаций, организацией и основными функциями отдельных нейронов и пейроглиальных клеток и т. д.); 2) неосознаваемо-психический, на котором «выделенность» информации дана лишь диспозиционально; здесь конкретное «содержание» информационного процесса «закрыто» для нас, хотя это «содержание» может косвенно и спорадически про­являться в тех или иных симптомах, субъективных Символических формах и т. д.; 3) осознаваемый, — «содержание» которого «откры­то» для нас и доступно зачастую для произвольного оперирования им.

Хотя первый уровень информационных процессов, будучи фунда­ментальным, непосредственно не входит в динамическую структуру познавательного акта и обычно не привлекается для его анализа, роль допсихического здесь далеко не безразлично. Особенно важна его связь, по-видимому, с диспозициональными регистрами психического отражения. Этот вопрос еще ждет четкой научной постановки и систе­матического исследования. Частично он затрагивается в области сты­ков генетики и психологии (когда речь идет о врожденных задатках, о генетических предпосылках индивидуальных особенностей психиче­ской деятельности [см., напр., 13]).

Что касается последних двух уровней (и типов) информационных процессов, то их отношение в структуре познавательного акта не мо­жет быть выражено каким-либо линейным способом (иерархическим, конкурентным и др.). Тут нужно вводить модель многомерного отно­шения: то, что принадлежит к бессознательному, может быть по своему содержанию и форме, по своим управляющим и санкционирующим функциям и т. п. как «низшим», так и «высшим» в структуре познава­тельной деятельности, может находиться и может не находиться в от­ношении конкурентности к осознаваемому; в ряде же случаев отноше­ние между ними может обнаруживать типичную амбивалентность по большинству показателей. Поэтому бытующие до сих пор одномерные модели заведомо несостоятельны.

Познавательная деятельность осуществляется в едином сознатель­но-бессознательно-сознательном контуре, что исключает слишком же­сткое противопоставление понятий сознательного и бессознательного, а вместе с тем и тенденцию принижения сознательного, ибо первосте­пенная функция последнего состоит еще и в том, что именно оно ини - цирует широкий класс содержательных компонентов бессознательного,


Задает цели переработки информации ца этом уровне, оформляет и проверяет его результаты, чтобы снова дать импульс и направленность бессознательной активности.

Неосознаваемый и осознаваемый уровни (и типы) информацион­ных процессов различаются по своей кодовой организации, и для того, чтобы определенное содержание неосознаваемого уровня информаци­онных процессов стало осознанным, необходима операция декодиро­вания, т. е. перекодирования данной информации в специфическую для осознаваемого уровня кодовую форму, которая делает информацию «открытой» для личности. Наоборот, переход информации в «закры­тую», иницирование со стороны сознательного уровня определенного по содержанию и целям информационного процесса на бессознатель­ном уровне также предполагает соответствующие кодовые преобразо­вания. Эти вопросы требуют, однако, специального исследования.

Таким образом, информационный подход к интересующей нас проблеме создает своеобразный концептуальный ракурс ее анализа. Такой подход, разумеется, не претендует на какие-либо априорные преимущества по сравнению с другими подходами, хотя и предлагает более широкий теоретический контекст рассмотрения феномена бессо­знательного. Сейчас мы находимся на той стадии исследования, когда поиски новых планов концептуального рассмотрения могут оказаться весьма полезными, и вполне уместна, более того — желательна, конку­ренция различных научных подходов, гипотез, разных способов проб­ного теоретического объяснения.

При этом, ставя в фокус анализа проблематику гнозиса, важно учитывать сложную диалектическую структуру самого познавательно­го акта, по крайней мере, такие его основные параметры, как содер­жательный, формальный, истинностный, ценностный, деятельностно-во­левой. Это означает, что любой акт познавательного отражения пред­ставляет собой определенное содержание, протекает в соответствую­щих формах, является адекватным или превратным отображением дей­ствительности, несет в себе ценностное отношение к отображаемому в нем содержанию и, наконец, обусловлен волевым напряжением и це­леустремленностью, выражает активность субъекта. Каждый из пере­численных параметров позволяет фиксировать специфические фено­мены бессознательного (неосознаваемое содержание, которое может быть верным или ложным отображением действительности, неосозна­ваемые формы представленности этого содержания, оперативные струк­туры его преобразования, ценностные установки; диспозициональные факторь! волеизъявления, целеобразования и вообще внутренней, в том числе творчески-ориентированной активности). Лишь при условии такого дифференцированного исследования с использованием резуль­татов и средств марксистской гносеологии можно рассчитывать на серьезное продвижение в разработке интегральной модели бессозна­тельного и его роли в процессах познания.

THE UNCONSCIOUS AND GNOSIS (METHODOLOGICAL ASPECTS) D. I. DUBROVSKI

Moscow State University, Faculty of Philosophy, Moscow SUMMARY

Fundamental methodological analysis of the problem of the unconsci­ous is an important condition of its investigation at the modern stage. The broad and complex character of the problem calls for a critique and sped-

19. Бессознательное. IV 289

Fication of various analytical planes of investigation and, above all, of the - ways of theft - conceptual unification. Being psychological in its basic con­tent, the problem of the unconscious i mplies the use—for conceptual purposes — of cognitive means of scientific disciplines related to psychology as well as of a general-scientific and philosophical conceptual apparatus. In this - connection, the significance is stressed of general-scientific cognitive means for the construction of an integral model of the unconscious and its role in acts of gnosis.

The correlation between the unconscious and nonverbalized (consci­ous and verbalized) in thinking processes is discussed, as well as problems of formalization of the unconscious level and operations of intellectual ac­tivity. The feasibility of using the „informational approach“ in explain­ing the unconscious mind and its role in cognitive and creative activity is substantiated.

ЛИТЕРАТУРА

1. БАССИН Ф. B-, Проблема бессознательного, М-, Медицина, 1968.

2- БИРЮКОВ Б. В-, ГУТЧИН И. Б-, Машина и творчество, М., Наука, 1982.

3. БРУНЕР ДЖ-> Психология познания, М., Прогресс, 1977.

4. ВЕЙЦЕНБАУМ ДЖ*> Возможности вычислительных машин и человеческий разум,.

М., Мир, 1982.

5. ДУБРОВСКИЙ Д. И», Психические явления и мозг, М., Наука, 1971.

6- ДУБРОВСКИЙ Д - И-, Информация, сознание, мозг. М-, Высшая школа, 1980.

7. ДУБРОВСКИЙ Д - И-, Проблема идеального, М., Мысль, 1983.

8. ИДЕАЛЫ НОРМЫ НАУЧНОГО ИССЛЕДОВАНИЯ, Минск, Изд-во БГУ, 1981.

9. ЛЕЙБИН В. М., Психоанализ и философия неофрейдизма, М., Политиздат, 1977.

10. ЛЕОНТЬЕВ А. Н-, Деятельность, сознание, личность^М-, Политиздат, 1977.

11. МОТОРИНА Л - Е-, Взаимосвязь личностного и надличностного знания. Философские

Науки, № 2, 1982-

12. НЕЙМАН ДЖ-, фон, Общая и логическая теория автоматов. В кн.: А - Тьюринг, Мо­

Жет ли машина мыслить? М-, I960.

13. РУСАЛОВ В - М-, Биологические основы индивидуально-психологических различий,

М., 1980.

14. ТИХОМИРОВ О - К-? Теоретические проблемы исследования бессознательного. Во­

Просы психологии, №2, 1981.

15- УИНСТОН П-, Искусственный интеллект, М., Мир, 1980.

16- ЯРОШЕВСКИЙ М - Г., Категориальная регуляция научной деятельности. Вопросы

Философии, 11, 1973.

17. ЯРОШЕВСКИЙ М - Г-, Сеченов и мировая психологическая мысль, М., Наука, 1981.

18. POLANYI М., Personal Knowledge. London, 1959.