Книги по психологии

О ДВУХ РАЗНОВИДНОСТЯХ НЕОСОЗНАВАЕМОГО ПСИХИЧЕСКОГО: ПОД - И СВЕРХСОЗНАНИИ
Б - БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ ПРИРОДА. ФУНКЦИИ МЕТОДЫ ИССЛЕДОВАНИЯ

П. В. СИМОНОВ

Институт высшей нервной деятельности и нейрофизиологии АН СССР, Москва

Говорить о неосознаваемом психическом бессмысленно и непро­дуктивно без более или менее четкого определения того, что понима­ется под термином «сознание». Из всех существующих определений наиболее строгим и непротиворечивым в контексте обсуждаемой про­блемы нам представляется мысль о сознании как знании, которое мо - жеть быть передано, может стать достоянием других членов сообще­ства. Со-знание — это знание вместе с кем-то (ср. с со-чувствием, со-переживанием, со-трудничеством и т. п.). Осознать - т - значит при­обрести потенциальную возможность научить, передать свои знания другому. Согласно современным данным, для осознания внешнего сти­мула необходима связь гностических зон новой коры большого моз­га с моторной речевой областью в левом (у правшей) полушарии. Классические труды А. Р. Лурия, открытие Г. В. Гершуни класса не­осознаваемых условных реакций, исследования пациентов с расщеп­ленным мозгом, справедливо увенчанные Нобелевской премией Р. Сперри, и последовавшие затем серии работ, в том числе Э. А. Костандова, В. Л. Деглина, Н. Н. Брагиной, Т. А. Доброхотовой и дру­гих, ознаменовали поистине революционный скачок в изучении нейро­физиологических основ сознания человека.

Сформулированная выше дефиниция позволяет однозначно про­вести грань между осознаваемым и неосознаваемым в деятельности мозга. Если человек перечисляет детали предъявленной ему сюжетной картинки, а спустя определенное время называет фрагменты, отсут­ствовавшие в первом отчете, мы имеем все основания говорить о на­личии неосознаваемого восприятия и непроизвольной памяти, то есть о следах, лишь позднее проникших в сферу сознания. Если тысяче­летний опыт человечества побуждает отличать военную науку от во­енного искусства, то мы понимаем, что в военном деле существует не­что, чему можно научить, что можно сформулировать в виде правил, наряду с тем, чему научить в принципе невозможно. Разумеется, во­енное искусство, как всякое иное искусство, располагает своей техно­логией, зависит от ранее накопленного опыта и навыков, позволяю­щих использовать этот опыт наиболее эффективным образом. Смеете с тем в искусстве полководца присутствует тот элемент интуиции, который невозможно формализовать и передать другому в виде раци­онально обоснованного решения. Иными словами: можно научить пра­вилам игры. Научить выигрывать нельзя.

В обширной сфере неосознаваемого психического необходимо раз­личать минимум две группы явлений. К первой приндалежит все то,

Что было осознаваемым или может стать осознаваемым в определенных условиях. К этой группе прежде всего относятся хоро­шо автоматизированные и потому переставшие осознаваться навыки и вытесненные из сферы сознания мотивационные конфликты, суть которых становится ясна только благодаря специальным усилиям врача-психотерапевта. За этим классом явлений целесообразно сохра­нить традиционный термин «подсознание».

В сферу подсознания входят и глубоко усвоенные субъектом со­циальные нормы, регулирующая функция которых переживается как «голос совести», «зов сердца», «веление долга». Важно подчерк­нуть, что интериоризация внешних по своему происхождению соци­альных норм придает этим нормам ту чрезвычайную императивность, которой они не обладали до момента интериоризации. «Суд людей презирать нетрудно, — писал А. С. Пушкин, — суд собственный пре­зирать невозможно». «Когда никто не увидит и никто не узнает, а я все-таки не сделаю — вот что такое совесть» (В. И. Короленко). «Со­весть — есть память общества, усвоенная отдельным лицом» (Л. Н. Толстой). Межличностное происхождение совести закреплено в са­мом названии феномена: со-весть, то-есть весть, в которой незримо присутствует некто иной или иные, помимо меня, посвященные в со­держание данной «вести». Нетрудно видеть, что «сверх-Я» Зигмунда Фрейда, безусловно, отличное от биологических влечений, целиком принадлежит сфере подсознания и не может рассматриваться как аналог сверхсознания, о котором подробнее речь пойдет ниже.

К подсознанию мы относим и те проявления интуиции, которые не связаны с порождением новой информации, но предполагают лишь использование ранее накопленного опыта. Когда знаменитый клини­цист, мельком взглянув на больного, ставит правильный диагноз, он нередко сам не может объяснить, какие именно внешние признаки бо­лезни побудили его придти именно к такому заключению. В данном случае он ничем не отличается от пианиста, давно забывшего, как именно следует действовать тем или иным пальцем. Заключением вра­ча, как и действиями пианиста, руководит их подсознание.

Подчеркнем, что ранее осознававшийся жизненный опыт, будь то система двигательных навыков, знание симптомов тех или иных забо­леваний, нормы поведения, присущие данной социальной среде и 1. д., представляют отнюдь не единственный канал, наполняющий подсо­знание конкретным, внешним по своему происхождению содержани­ем. Имеется и прямой путь, минующий рациональный контроль созна­ния. Это — механизмы имитационного поведения. Именно прямое воз­действие на подсознание приводит к тому, что пример взрослых и сверстников из непосредственного окружения ребенка нередко форми­рует его личность в большей мере, чем адресующиеся к интеллекту разъяснения полезности и социальной ценности того или иного по­ступка.

В процессе длительной эволюции подсознание возникло как сред­ство защиты сознания от лишней работы и непереносимых нагрузок. Идет ли речь о двигательных навыках пианиста, шофера, спортсмена и т. д., которые с успехом могут реализоваться без вме­шательства сознания, или о тягостном для субъекта мотивационном конфликте, — подсознание освобождает сознание от психологических перегрузок. Поясню сказанное примером, который я заимствую из работы И. С. Кона. Человек завидует другому, но сознает, что чувство зависти унизительно и постыдно. И тогда он бессознательно начинает искать те отрицательные черты, действительные и мнимые, которые могли бы оправдать его недоброжелательное отношение. Он искренне верит, что его неприязнь вызвана именно недостатками дру - 150


Того, хотя на самом деле единственная причина недоброжелательно­сти — зависть.

Подсознание всегда стоит на страже добытого и хорошо усвоен­ного, будь то автоматизированный навык или социальная норма. Кон - серватйзм подсознания — одна из его наиболее характерных черт. Благодаря подсознанию индивидуально усвоенное (условно рефлек­торное) приобретает императивность и жесткость, присущие безус­ловным рефлексам. Отсюда возникает иллюзия врожденности неко­торых проявлений неосознаваемого, например, иллюзия врожденности грамматических структур, усвоенных ребенком путем имитации за­долго до того, когда он осознает эти правила на школьных уроках родного языка. Сходство подсознательного с врожденным получило отражение даже в житейском лексиконе, породив метафоры типа «классовый инстинкт», «голос крови» и тому подобные образные вы­ражения.

Теперь мы перейдем к анализу второй разновидности неосознава­емого психического, которую дихотомически к подсознанию и вслед за К. С. Станиславским можно назвать сверхсознанием или над - созканиемр по терминологии М. Г. Ярошевского [6, 74]. В отличие от подсознания, деятельность сверхсознания не сознается ни при каких условиях: на суд сознания подаются только результаты этой деятель­ности. К сфере сверхсознания, относятся первоначальные этапы вся­кого творчества — порождение гипотез, догадок, творческих оза­рений. Если подсознание защищает сознание от излишней работы и психологических перегрузок, то неосознаваемость творческой интуи­ции есть защита от преждевременного вмешатель­ства сознания, от давления ранее накопленного опыта. Не будь этой защиты, и здравый смысл, очевидность непосредственно на­блюдаемого, догматизм прочно усвоенных норм душили бы «гадко­го утенка» смелой гипотезы в момент его зарождения, не дав ему превратиться в прекрасного лебедя будущих открытий. Вот почему за дискурсивным мышлением оставлена функция вторичного отбора порождаемых сверхсознанием гипотез, сперва путем их логической оценки, а затем в горниле экспериментальной производственной и об­щественной практики.

Деятельность сверхсознания и сознания в процессе творчества со­поставимы с функциями изменчивости и отбора в процессе «творче­ства природы» — биологической, а затем и культурной эволюции [3, 28]. Сразу же заметим, что сверхсознание не сводится к одному лишь порождению «психических мутаций», то есть к чисто случайно­му рекомбинированию хранящихся в памяти следов. По каким-то, еще неведомым нам, законам сверхсознание производит первичный отбор возникающих рекомендаций и предъявляет сознанию только те из них, которым присуща известная вероятность их соответствия реаль­ной действительности. Вот почему даже самые «безумные идеи» уче­ного принципиально отличны от патологического безумия душевнобольных и фантасмогории сновидений.

Современная нейрофизиология располагает знанием ряда меха­низмов, способных привести к замыканию временных нервных связей между следами (энграммами) ранее полученных впечатлений, чье со­ответствие или несоответствие действительности выясняется лишь вто­рично путем сопоставления с объективной реальностью. Среди этих механизмов, подробно рассмотренных нами ра[нее [4], особое место занимает принцип доминанты А. А. Ухтомского. В настоящее время можно считать установленным, что сверхсознание (интуиция) всегда «работает» на удовлетворение потребности, устойчиво доминирующей © иерархии мотивов данного субъекта. Так, карьерист, жаждущий со­циального успеха, может быть гениален в построении своей карьеры, но вряд ли подарит миру научные открытия и художественные ше­девры. Здесь не следует впадать в дурную «одномерность». Великий художник (или ученый) может быть достаточно честолюбив, скуп, играть на бегах и в карты. Он — человек, и ничто человеческое ему не чуждо. Важно лишь, чтобы в определенные моменты бескорыстная потребность познания истины и правды безраздельно овладевала всем его существом. Именно в эти моменты доминирующая потребность включит механизмы сверхсознания и приведет к результатам, недо­стижимым никаким иным рациональным способом. «Пока не требует поэта к священной жертве Апполон...», — А. С. Пушкин гениально угадал эту диалектику деятельности сверхсознания.

Подобно тому, как имитационное поведение способно адресовать­ся к подсознанию, минуя контроль рационального мышления, важ­нейшим средством тренировки и обогащения сверхсознания является детская игра. Будучи свободна от достижения утилитарных, а до оп­ределенного возраста и социально-престижных целей, игра обладает той самоцельностью и самоценностью, которые направляют ее на ре­шение бескорыстно-творческих задач. Детская игра мотирир(уется почти исключительно потребностями познания и вооруженности. (Под последней мы понимаем потребность приобретения знаний, навыков, и умений, которые понадобятся лишь в дальнейшем). Именно эти две потребности — познание и вооруженность — питают деятельность дет­ского ’ сверхсознания, делая каждого ребенка фантазером, первооткры­вателем и творцом. По мере взросления потребности познания все ча­ще приходится конкурировать с витальными и социальными потреб­ностями, а сверхсознанию — отвлекаться на обслуживание широкого спектра самых разнообразных мотиваций. Не случайно подлинно ве­ликие умы характеризуются сохранением черт детскости, что было за­мечено давно и не один раз.

В своей недавно вышедшей книге Е. Л. Фейнберг предложил раз­личать интуицию-догадку (порождение гипотез) от интуиции — пря­мого усмотрения истины, не требующего формально-логических дока­зательств [5]. Примером интуиции последнего типа может служить заключение ученого о достаточности количества экспериментов или заключение судьи о достаточности объективных доказательств винов­ности. Напомним, что закон требует от судьи выносить приговор со­гласно «внутреннему убеждению», а не такому-то заранее предписан­ному количеству доказательств. Не случайно в законе, наряду с дис­курсивной «буквой», присутствует интуитивный «дух». Мы полагаем,, что в генезе двух разновидностей интуиции есть нечто принципиально общее, а именно; дефицит информации, необходимой и достаточной для логически безупречного заключения. В первом случае (интуиция - догадка) этой информации еще нет, ее предстоит найти в ходе проверки возникшего предположения. В случае с интуицией — пря­мым усмотрением истины получить такую информацию вообще невозможно, какое количество экспериментов ни поставил бьг ученый и какое количество доказательств ни собрал бы судья. Для нас важно, что пример с интуицией — усмотрением истины еще раз оправдает термин «сверхсознание». В самом деле, дискурсивное мышление поставляет материал для принятия решения, предлагает со­знанию реестр формализуемых доказательств, но окончательное решение принимается на уровне интуиции и формализовано быть не может.

Материал для своей рекомбинационной деятельности сверхсозна­ние черпает и в осознаваемом опыте, и в резервах подсознания. Тем не менее, в сверхсознании содержится нечто именно «сверх», то-есть 152 нечто большее, чем сфера собственно сознания. Это «сверх» есть прин­ципиально новая информация, непосредственно не вытекающая из ра­нее полученных впечатлений. Силой, инициирующей деятельность сверхсознания и одновременно канализирующей содержательную сто­рону этой деятельности, является доминирующая потребность. Экспе­риментально доказано, что при экспозиции субъекту неопределенных зрительных стимулов количество ассоциаций этих стимулов с пищей возрастает по мере усиления голода. Этот эксперимент может слу­жить примером мотивационных ограничений, изначально наложенных на деятельность сверхсознания. Подчеркнем еще раз, что интуиция — отнюдь не калейдоскоп, не игра случайности, она ограничена каче­ством доминирующей потребности и объемом накопленных знаний. Никакое «генерирование идей» не привело бы к открытию периоди­ческого закона без обширнейших знаний свойств химических элемен­тов.

Если позитивная функция сверхсознания заключается в порожде­нии нового, то его негативная функция состоит в преодолении суще­ствующих и общепринятых норм. Ярким примером негативной функ­ции сверхсознания может служить чувство юмора и его внешнее вы­ражение в виде смеха. Смех возникает непроизвольно и не требует логического уяснения субъектом, почему смешное — смешно. Будучи положительной эмоцией, смех возникает по универсальной схеме рас­согласования между прединформированностью (прогнозом) и вновь полученной информацией. Но в случае смеха поступившая информация не просто превосходит существовавший рднее прогноз, а отменяет, перечеркивает его. Классический пример тому — структура любого анекдота, всегда состоящего из двух частей — ложного прогноза и отменяющей его концовки. Мотивационную основу юмора составля­ют потребности познания и экономии сил. Остроумный ход ищущей мысли не только приближает к истине, но и ведет к решению логиче­ской задачи неожиданно коротким путем. В юморе всегда торжеству­ет превосходство нового знания над несовершенством, громоздкостью - и нелепостью устаревших норм. Вот почему, по образному выражению К. Маркса, человечество, смеясь, расстается со своим прошлым. При­соединение к потребностям познания и экономии сил других побочных мотиваций — биологических и социальных — придает смеху множест­во дополнительных оттенков, делает его добродушным, злорадным, надменным, умным, глупым, беззаботным и т. д., превращая тем са­мым смех в «самую верную пробу душ» (Ф. М. Достоевский) [2].

Неполное, лишь частичное осознание человеком движущих им по­требностей снимает мнимое противоречие между объективной детер­минированностью человеческого поведения и субъективно ощущаемой свободой выбора. Эту диалектику поведения в свое время проница­тельно разглядел Бенедикт Спиноза. Люди лишь по той причине счи­тают себя свободными, — писал Спиноза, — что свои поступки они сознают, а причин, их вызвавших, не знают. Поведение человека де­терминировано его наследственными задатками и условиями окружа­ющей среды, в первую очередь — условиями социального воспитания. Науке не известен какой-либо третий фактор, способный повлиять на выбор совершаемого поступка. Вместе с тем вся этика и прежде все­го — принцип личной ответственности базируются, как объяснил нам Гегель, на безусловном признании абсолютно свободной воли. Отказ от признания свободы выбора означала бы крушение любой этической; системы и нравственности.

Вот почему эволюция породила иллюзию этой свободы, уп­рятав от сознания человека движущие им мотивы. Субъективно ощу­щаемая свобода и вытекающая из нее личная ответственность вклю-


Чают механизмы всестороннего и повторного анализа последствий то­го или иного поступка, что делает окончательный выбор более обосно­ванным. Дело в том, что практическая мотивационная доми­нанта, непосредственно определяющая поступок («вектор поведения», по А. А. Ухтомскому), представляет интеграл главенствующей по­требности, устойчиво доминирующей в иерархии мотивов данной лич­ности (доминанта жизни или сверх сверхзадача, по К. С. Ста­ниславскому), наряду с той или иной ситуативной доминантой, актуализированной экстренно сложившейся обстановкой. Например, реальная опасность для жизни актуализирует ситуативную доминан­ту— потребность самосохранения, удовлетворение которой нередко оказывается в конфликте с доминантой жизни — социально детерми­нированной потребностью соответствовать определенным этическим эталонам. Сознание (как правило с участием подсознания) извлечет из памяти и мысленно «проиграет» последствия тех или иных дейст­вий субъекта, скажем, последствия нарушения им своего воинского долга, предательства товарищей по оружию и т. п. Кроме того, в борь­бу мотивов окажутся вовлеченными механизмы воли-потребности пре­одоления преграды на пути к достижению главенствующей цели, при­чем преградой в данном случае окажется инстинкт самосохранения. Каждая из этих потребностей породит свой ряд эмоций, конкуренция которых будет переживаться субъектом как борьба между естествен­ным для человека страхом и чувством долга, стыдом при мысли о воз­можном малодушии и т. п. Результатом подобной конкуренции моти­вов и явится либо бегство, либо стойкость и мужество. В данном при­мере нам важно подчеркнуть, что мысль о личной ответственности и личной свободе выбора тормозит импульсивные действия под влия­нием сиюминутно сложившейся обстановки, дает выигрыш во вре­мени для оценки возможных последствий этого действия и тем самым ведет к усилению главенствующей потребности, ко - торая оказывается способной противостоять ситуативной доминанте страха.

Таким образом, не сознание само по себе и не воля сама по се­бе определяют тот или иной поступок, а их способность усилить или ослабить ту или иную из конкурирующих потребностей. Это усиление реализуется через механизмы эмоций, которые, как было показано нами ранее, зависят не только от величины потребности, но и от оцен­ки вероятности (возможности) ее удовлетворения [4]. Ставшая доми­нирующей потребность (практическая доминанта) направит деятель­ность интуиции (сверхсознания) на поиск оптимального творческого решения проблемы, на поиск такого выхода из сложившейся ситуа­ции, который соответствовал бы удовлетворению этой доминирующей потребности. Тщательный анализ военных мемуаров выдающихся лет­чиков Отечественной войны показывает, что виртуозное боевое ма­стерство с принятием мгновенных и неожиданных для противника ре­шений человек проявлял при равной степени профессиональной ква­лификации (запасе навыков) не в состоянии страха (потребность са­мосохранения) и не в состоянии ярости (потребность сокрушить вра­га любой ценой), а в эмоционально положительном со­стоянии боевого азарта, своеобразной «игры с противником», то есть при наличии компонентов идеальной потребности творчески-познава - тельного характера, сколько бы страной она ни казалась в условиях борьбы не на жизнь, а на смерть.

Если главенствующая потребность (доминанта жизни) настолько сильна, что способна автоматически подавить ситуативные доминан­ты, то она сразу же мобилизует резервы подсознания и направляет деятельность сверхсознания на свое удовлетворение. Борьба мотивов здесь фактически отсутствует, и главенствующая потребность непо­средственно трансформируется в практическую доминанту. Примера­ми подобной трансформации могут служить многочисленные случаи самопожертвования и героизма, когда человек, не задумываясь, бро­сается на помощь другому. Как правило, мы встречаемся здесь с яв­ным доминированием потребностей «для других», будь то «биологи­ческий» родительский инстинкт или альтруизм более сложного соци­ального происхождения.

Формирование практической доминанты может оказаться тяжкой задачей для субъекта,1 когда главенствующая и ситуативная доминан­ты примерно равны по силе и находятся в конфликтных отношениях. Такого рода конфликты лежат в основе многих произведений клас­сической литературы. С другой стороны, отсутствие практической до­минанты (у пенсионера, у человека, оказавшегося не у дел) пережи­вается отдельными личностями исключительно тяжело. Не менее пе­чально по своим последствиям отсутствие главенствующей потребно­сти (доминанты жизни), в результате чего человек становится игруш­кой ситуативных доминант. «Отклоняющееся» поведение подростков, алкоголизм и наркомания дают множество примеров такого рода. Подчеркнем, что человек как правило не осознает подлинной причины тягостного для него состояния, давая самые разнообразные объясне­ния своему бесцельному и пустому времяпрепровождению.

Выше мы сравнили взаимодействие сознания и сверхсознания с ролью отбора и непредсказуемой изменчивости в процессе биологиче­ской эволюции. Подчеркнем, что речь идет не об аналогии, но об универсальном принципе всякого развития, кото­рый проявляется и в «творчестве природы» (приосхождении новых видов),, и в творческой деятельности индивидуального субъекта, и в эволюции культуры. Здесь нелепо говорить о каком-то «перенесении» биологических законов на социально детерминированную психику или на историю человеческой цивилизации в целом. Наука не раз встре­чалась с подобного рода универсальными принципами. Достаточно вспомнить регуляторные функции обратной связи, которые обнаружи­ваются и в регуляции кровяного давления (даже в биохимических процессах!), и в управлении промышленным производством. Это от­нюдь не значит, что мы «перенесли» физиологические эксперимен­ты на экономику или законы общественного развития на биологиче­ские объекты. Дело не в «переносе», а в универсальности фундамен­тальных правил теории управления.

То же самое мы встречаем и в динамике' происхождения ново­го, где бы это новое ни возникало: в процессе филогенеза, в индиви­дуальном (научном, техническом, художественном) творчестве чело­века, в истории человеческой культуры. Процесс возникновения нового с необходимостью предполагает’ наличие четырех обязательных ком­понентов: 1) эволюционирующую популяцию, 2) непредсказуемую из­менчивость эволюционирующего материала, 3) отбор, 4) фиксацию (наследование в широком смысле) его результатов. В творческой де­ятельности человека этим четырем компонентам соответствуют:

1. Опыт субъекта, который включает присвоенный им опыт со­временников, равно как и опыт предшествующих поколений.

2. Деятельность сверхсознания (интуиция), то есть такие транс­формации и рекомбинации следов (энграмм) ранее полученных впе­чатлений, чье соответствие или несоответствие реальной действитель­ности уста н ав л ив а ется лишь позднее.

3. Деятельность сознания, подвергающего гипотезы (своеобраз­ные «психические мутации») сначала логическому отбору, а затем экс­периментальной, производственно-практической и общественно-прак­тической проверке.

4. Закрепление результатов отбора в индивидуальной памяти субъекта и в культурном наследовании сменяющихся поколений.

В случае развития цивилизации эволюционирует культура в це­лом, однако новое (идея, открытие, изобретение, этическая норма и т. д.) первоначально возникает не в абстрактном межличностном и надличностном пространстве, а в индивидуальном материальном ор­гане — мозге конкретного человека, первооткрывателя и творца. Это обстоятельство уместно сопоставить с тем фактом, что, хотя эво­люционирующей единицей в биологии является популяция, от­бор может действовать только через отдельных особей. Непред­сказуемость открытия, его защищенность от вмешательства сознания и воли представляют необходимое условие развития, подобно тому, как непредсказуемость мутаций обязательна для биологической эво­люции. Полная рациональность (формализуемость) и произволь­ность первоначальных этапов творчества сделали бы это творчество невозможным и означали бы конец развития цивилизации.

Поясним сказанное примером. Допустим, что успехи генной ин­женерии и усовершенствованная система воспитания позволили нам формировать «идеальных людей». Но ведь они будут идеальны с точ­ки зрения наших сегодняшних, исторически преходящих и неизбежно ограниченных представлений об этом идеале. Тем самым, идеально запрограмированные люди могут оказаться крайне уязвимыми при встрече с будущим, которое потребует от них непредусмотренных на­ми качеств. К счастью, в области психофизиологии творчества мы встречаемся с одним из тех запретов природы, преодоление которых было бы нарушением законов этой природы, подобно скорости света в вакууме, закону сохранения энергии и принципу дополнительности. Вот почему все попытки формализации и кибернетизации творчества напоминают попытки создать вечный двигатель или одновременно оп­ределить импульс и положение электрона на орбите.

Поскольку сверхсознание питается материалом, накопленным со­знанием и частично зафиксированным в подсознании, оно в принципе не может породить гипотезу совершенно «свободную» от этого опы­та. В голове первобытного гения не могла родиться теория относи­тельности или замысел Сикстинской мадонны. Гений нередко опере­жает свое время, но дистанция этого опережения исторически огра­ничена. Иными словами, человечество берется за решение только тех задач, к которым оно относительно подготовлено. Здесь вновь мы встречаемся с непредсказуемой неслучайностью «психических мута­ций». Вместе с тем общественное развитие реализуется через активно преобразующую мир деятельность конкретных личностей, через дея­тельность их сверхсознания, где зарождаются научные и технические открытия, новые этические нормы и замыслы художественных произ­ведений. Сугубо индивидуальная находка в области технологии по­зднее оборачивается промышленной революцией, в свою очередь ме­няющей ранее существовавшие производственные отношения. Так выс­шая нервная деятельность человека, ядром которой являются его ви­тальные («биологические»), социальные и идеальные (творчески-позна- вательные) потребности, становится, по выражению В. И. Вернадско­го, великой планетарной и космической силой среди других природных сил [1].

Сверхсознание в несопоставимо большей мере, чем сознание (не говоря уж о подсознании!) реагирует на сдвиги тенденций обществен­ного развития. В тот момент, когда сознанию все окружающее пред­ставляется незыблемым и устоявшимся на века, чувствительнейший 156 сейсмограф сверхсознания уже регистрирует подземные толчки над­вигающихся изменений. И появляются идеи, столь странные и неожи­данные с точки'зрения господствующих норм, что сознанию современ­ников трудно примириться с их предсказующей правотой.

Мы закончим свой краткий очерк формулировкой нескольких ито­говых положений:

1. Высшая нервная (психическая) деятельность человека имеет трехуровневую структуру, включая в себя сознание, подсознание и сверхсознание.

Сознание оперирует знанием, которое потенциально может быть передано другому, может стать достоянием других членов сообщест­ва. Для осознания внешних стимулов или событий внутренней жизни субъекта необходимо участие речевых зон больших полушарий, как это показали многочисленные исследования функциональной асиммет­рии головного мозга.

К сфере подсознания относится все то, что было осознаваемым или может стать осознаваемым в определенных условиях. Это — хо­рошо автоматизированные навыки, глубоко усвоенные (интериоризо - ванные) социальные нормы и мотивационные конфликты, тягостные для субъекта. Подсознание защищает сознание от излишней работы и психологических перегрузок.

Деятельность сверхсознания (творческой интуиции) обнаружива­ется в виде первоначальных этапов творчества, которые не контроли­руются сознанием ни при каких условиях. Неосознаваемость этих эта­пов представляет защиту рождающихся гипотез («психических мута­ций») от консерватизма сознания, от давления ранее накопленного опыта. За сознанием остается функция отбора этих гипотез путем их логического анализа и с помощью критерия практики в широком смыс­ле слова. Нейрофизиологическую основу сверхсознания представляет трансформация и рекомбинация следов (энграмм), хранящихся в па­мяти субъекта, первичное замыкание новых временных связей, чье соответствие или несоответствие действительности выясняется лишь в дальнейшем.

2. Деятельность сверхсознания всегда ориентирована на удовлет­ворение доминирующей потребности, конкретное содержание которой канализирует направление «психического мутагенеза». Таким обра­зом, «психические мутации» изначально носят непредсказуемый, но неслучайный характер. Вторым канализирующим фактором являет­ся ранее накопленный опыт субъекта, зафиксированный в его созна­нии и подсознании.

3. Неполное осознание субъектом движущих им потребностей сни­мает мнимое противоречие между объективной детерминированностью поведения человека наследственными задатками, условиями воспита­ния, окружающей средой и субъективно ощущаемой им свободой вы­бора. Эта иллюзия свободы является чрезвычайно ценным приобрете­нием, поскольку обеспечивает чувство личной ответственности, побуж­дающее всесторонне анализировать и прогнозировать возможные по­следствия того или иного поступка. Мобилизация из резервов памяти такого рода информации ведет к усилению потребности, устойчиво главенствующей в иерархии мотивов данной личности, благодаря че­му она обретает способность противостоять ситуативным доминантам, то есть потребностям, экстренно актуализированным сложившейся обстановкой.

4. Взаимодействие сверхсознания с сознанием есть проявление на уровне творческой деятельности человека универсального принципа возникновения нового в процессе биологической и культурной эволю­ции. Функции сверхсознания и сознания соответствуют взаимодейст­вию непредсказуемой изменчивости и отбора в происхождении новых видов живых существ. Подобно тому, как эволюционирующая популя­ция рождает новое через отбор отдельных особей, эволюция культу­ры наследует в ряду сменяющихся поколений идеи, открытия и соци­альные нормы, первоначально возникающие в голове конкретных пер­вооткрывателей и творцов.

5. Сведение психической деятельности человека к одному лишь со­знанию не в состоянии объяснить ни диалектику детерминизма и сво­боды выбора, ни механизмы творчества, ни подлинную историю куль­туры. Только признание важнейшйх функций неосознаваемого психи­ческого с выделением в нем принципиально различных феноменов под - и сверхсознания дает возможность получить естественнонаучный ма­териалистический ответ на самые жгучие вопросы человековедения. Только учет этих функций открывает путь к решению практических задач воспитания, профилактики и лечения нервнопсихических забо­леваний.

TWO DIFFERENT TYPES OF UNCONSCIOUS PSYCHIC PHENOMENA: SUB - AND SUPRA-CONSCIOUSNESS

PAVEL V. SIMONOV

Institute of Higher Nervous Activity and Neurophysiology, USSR Academy of Sciences, Moscow

SUMMARY

The author suggests major differences between two forms of the uncon­scious psychic phenomena: sub-concsiousness and supra-consciousness (ac­cording to K- Stanislavsky) or above-consciousness (according to M. Yaro - shevsky). it is emphasized that these two forms of the unconscious devel­oped in the evolutional process as the result of the dual nature of evolution, where the trend toward survival and preservation is in dialectical connec­tion with the one toward development.

Sub- and supra-consciousness are defined along the following five pa­rameters: 1) sub-conscious is something that was or can be realized; the ac­tivity of supra-consciousness is unrealizible in principle; 2) sub-conscious­ness is oriented toward the signals of highly probable events; supraconsci - ousness deals with lowly probable combinations of traces of previously receiv­ed experiences; 3) subconsciousness “provides” for the need in preserva­tion and survival; supraconsciousness—for that of development and growth; 4) subconsciousness is involved in the process of conflicts between bi­ological and social needs; supra-consciousness, between social and ideal needs, between the available and the just; 5) subconsciousness is oriented to­ward the past, supraconsciousness toward the future.

According to the author the major theoretical result of the development of the concept of supraconsciousness is the definition of the problem “ de­terminism and freedom of choice” as being groundless. Due to supraconsci - 158


Ousness a person is relatively free at the stage of developing decision vari­ants (“psychic mutations”) and is not free when choosing between these var­iants. The phenomena of subconsciousness and supraconsciousness must be taken into account in education and in the treatment of neurosis.

ЛИТЕРАТУРА

1. ВЕРНАДСКИЙ В. И., Биогеохимические очерки, М.—Л., Изд. АН СССР, 1980.

2. ЕРШОВ П. М., РУСАКОВА Е. А., СИМОНОВ П. В., Самая верная проба души, Наука

И жизнь, 1982, №58.

3. СИМОНОВ П. В., Эмоциональное возбуждение и «психический мутагенез», В кн.:

Второй симпозиум по проблеме «Человек и машина», М., 1966.

4. СИМОНОВ П. В., Эмоциональный мсзг, М., Наука, 1981.

5. ФЕЙНБЕРГ Е. Л., Кибернетика, логика, искусство, М., «Радио и связь», 1981.

6. ЯРОШЕВСКИЙ М. Г., Категориальная регуляция научной деятельности. Вопросы фи­

Лософии, 1973, №11.