Книги по психологии

О НЕКОТОРЫХ СОВРЕМЕННЫХ ТЕНДЕНЦИЯХ РАЗВИТИЯ ТЕОРИИ «БЕССОЗНАТЕЛЬНОГО»:“УСТАНОВКА И ЗНАЧИМОСТЬ
Б - БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ ПРИРОДА. ФУНКЦИИ МЕТОДЫ ИССЛЕДОВАНИЯ

(заключительная статья)

Ф. в. БАССИн

НИИ неврологии АМН СССР, Москва

1. II (Тбилисский) симпозиум, посвященный идее неосознаваемой психической деятельности, оказался весьма разнородным не только по составу его участников. При его рассмотрении и оценке следует обратить особое внимание на то, что не менее разноликим он обри­совывается также в отношении методологических и конкретных на­учных трактовок проблемы бессознательного, которые на нем про­звучали. Это обстоятельство делает, естественно, не легкими попыт­ки любой систематизации, любого обобщения его материалов и, осо­бенно, принципиальных подходов к проблеме бессознательного, ко­торые иногда объединяли или, хотя бы, несколько сближали его участников, а иногда, напротив, резко противопоставляли их друг другу.

И, однако, анализ подобных разграничивающих или сближаю­щих позиций и тенденций остается при всех его трудностях в теоре­тическом отношении главным. Именно в этих тенденциях проявляет­ся непрекращающееся противоборство идей, отражающее, как это од­нажды подчеркнул В. И. Ленин, самую суть их истории: «Ис­тория идей есть история смены и, следовательно, борьбы идей»[96].

В настоящей, заключительной, статье к материалам IV, заверша­ющего, тома монографии мы хотели бы охарактеризовать две основ­ные из таких позиций. Они особенно важны потому, что их истолко­вание предопределяет и многое другое в# идеологии многочисленных участников происходящего доныне большого спора о «бессознатель­ном». Они отражают иногда открыто декларируемую, иногда же за­вуалированную приверженность их сторонников к определенному сти­лю научной мысли, к определенным интеллектуальным традициям, под влиянием • которых соответствующие воззрения постепенно фор­мировались. Эти позиции проявляются в истолковании самого суще­ства категории бессознательного и в защите возможности и целесооб­разности (или, наоборот, невозможности и нецелесообразности) ис­пользования этой категории в психологии, философии, социологии, клинике, в теории воспитаня и во множестве других областей знания и практики. И они же, эти позиции, позволяют лучше понять не толь­ко причины многоликости интерпретаций идеи бессознательного, соз­дававшихся в разные времена, по разным поводам в разных странах (в предыдущих томах настоящей монографии эти разнородные ин­терпретации освещались детально), но и характерную внутренюю* противоречивость самой категории бессознательного, обус­ловившую причудливые, а порой, и драматические парадоксы ее уже более, чем вековой эволюции.

Мы сейчас эти позиции кратко определим, чтобы затем их про­анализировать. Это, во-первых, позиция, занимаемая разными иссле­дователями в отношении вопроса о реальности неосознаваемой психической деятельности, как категории принципиально психологи­ческой. И, во-вторых, это вопрос о том, как, в каких формах, на ос­нове каких закономерностей бессознательное проявляется в осознава­емой душевной жизни человека, ее иногда позитивно в социальном отношении направляя, организуя, способствуя достижению ею ее це­лей, а иногда, напротив, ее искажая и патологизируя.

О первой из этих позиций и о выступающих при ее обсуждении альтернативах было немало сказано в предыдущих томах моногра­фии, особенно в томе первом. Мы хотели бы сейчас, однако, вновь кратко вернуться к ней, так как она и связанные с нею разногласия довольно резко прозвучали как на самом симпозиуме, так и в ста­тьях, опубликованных уже после симпозиума, но продолжавших, по существу, все тот же старый, не легко разрешимый спор. Что же ка­сается второй позиции, то при ее обсуждении мы вступаем в область, по поводу которой было также немало говорено как на симпозиуме, так и до и после него, но в которой намечаются скорее лишь фраг­менты частных решений, чем отчетливый и обобщенный ответ. А меж­ду тем, потребность в таком ответе и важность попыток хотя бы толь­ко наметить какой-то путь к нему очевидны.

2. Чл.-корр. АН СССР Е. Л. Фейнберг, физик, являющийся ав­тором ряда также весьма интересных философских работ, оказал,, однажды, большую услугу ценителям ясности изложения и понима­ния, напомнив изящный поэтический образ Д. Самойлова: «Люблю обычные слова как неизведанные страны. Они понятны лишь спер­ва, потом значенья их туманны. Их протирают как стекло, и в этом наше ремесло». Не подлежит сомнению, что Самойлов коснулся здесь обстоятельств, вызывавших неоднократно ожесточенные, но отнюдь не наиболее продуктивные споры в науке: неопределенности, возникаю­щей вследствие недостаточной строгости изложения, а иногда и в си­лу исторической изменчивости значений, которые придаются исследо­вателями разных эпох одним и тем же словам, одним и тем же спо­собам вербального выражения неидентичных мыслей.

Можно сказать даже более того. Теоретические категории, ис­пользуемые в определенной области знания, имеют нередко каждая свою особую историю, а тем самым, и свою особую судьбу. Катего­рия, рассматриваемая на разных этапах ее развития, оказывается в этой связи, подчас, довольно резко отличающейся по характеру, со­держанию и роли от того, какой она выступала ранее. И с особой ofчeтливocтью эти обстоятельства проявляются, когда пытаются про­следить их на материале категорий психологических.

Хорошо известно, например, что ряд концептуальных представ­лений, идей, понятий, введенных в западную науку в конце предыду­щего — начале текущего века — теорией экзистенциализма Бинсван - гера и Сартра, персонализмом Мунье, антропологией Леви-Стросса, «психологией судьбы» Сцонди, «логотерапией» Франкля и др. — не мог быть принят и продуктивно использован советской психологией главным образом из-за их неустранимого философского «подтекста»

— из-за их тяготения к иногда рафинированным, иногда же грубым идеалистическим интерпретациям, из-за биологизирующего редукци­онизма, которым сопровождались попытки их конкретного раскры­тия или, как бы это ни звучало парадоксально, из-за механистиче­ских упрощений, которые вносились ими в общее представление о - природе психики человека и его связей с окружающим его миром. Постепенно, однако, становилось все более ясным, что определенная: опасность, которая создавалась в этой связи для психологии, заклю­чалась в том, чтобы, говоря словами известной пословицы, «не вы­плеснуть из ванны вместе с водой и ребенка», т. е. чтобы не отка­заться из-за кажущейся убедительности подобных методологически неприемлемых для нас истолкований, из-за их соблазняющей, под­час кажущейся простоты и эвристичности от философски-адекватно - го понимания лежащих в их основе объективных (и «субъективных») фактов и закономерностей.

Недоучет этой опасности означал бы, по существу, развитие пси­хологических теорий по пути наименьшего сопротивления, ибо, конеч­но, гораздо легче просто отказываться от использования тех или иных понятий или категорий, чем вскрывать и анализировать их под­линный, не всегда умело, чаще метафорически, с оглядкой на бытую­щие на Западе интеллектуальные традиции и потому искаженно вы­ражаемый скрытый смысл.

Не трудно было бы показать, что подобное «выплескивание с во­дой и. ребенка» уже нанесло немалый ущерб при анализе многих пси­хологических проблем. Мы отказывались от использования методоло­гически скомпрометированных слов и терминов, не учитывая, что на современном этапе подлинное значение этих терминов уже далеко не то, каким было когда-то, что старое их понимание, не выдержав ис­пытания временем, уже давно отброшено. Хорошо известно, напри­мер, насколько сложным был путь, который пришлось пройти, преж­де чем было найдено методологически адекватное решение проблемы «проективного» метода или даже просто психологического «теста». Оба эти приема исследования психических функций и состояний про­дуктивно используются теперь во многих наших психологических ла­бораториях, хотя споры по поводу правомерности их применения зву­чали одно время в нашей литературе весьма остро, а их западные апологеты интерпретировали их нередко (и продолжают это делать поныне) на основе грубо реакционного фальсифицирования представ­лений о природе психики человека, вплоть до попыток обоснования на их основе откровенно расистских трактовок. И то же самое отно­сится к некоторым из идей 3. Фрейда.

Оценивай ретроспективно, в свете указанного выше, работы Фрейда, мы не можем не обратить внимания на одну их характерную черту. Десятилетия, истекшие после периода появления этих работ, отчетливо показали, что в них во многих случаях было впервые ука­зано на ряд в высшей степени важных особенностей психики челове - ' ка. Однако, пытаясь интерпретировать природу этих особенностей, Фрейд оказывался нередко (возможно, даже как правило) безнадеж­ным пленником неадекватных, спекулятивных, клинических, психоло­гических, а в дальнейшем, особенно, социологических и «культуроло­гических» воззрений своего времени. И это, естественно, не могло не снизить резко научную ценность всего его обширного литературного наследия. Этой же неадекватностью истолкования многих его теоре­тических построений и терапевтических приемов объясняются беско­нечные расхождения мнений, возникновение множества взаимно от­рицающих друг друга течений среди тех, кто пытался на Западе его идеи как-то далее развивать.

В подобных условиях отнюдь не должно вызывать удивления,


Что и перед нами неоднократно возникала по разным поводам нелег­кая задача «перепрочтения» работ Фрейда, истолкования некоторых его положений в плане их более строгого, более последовательного и точного соответствия, лежащим в их основе объективным фактам, а тем самым и в плане их адекватности (или, напротив, неадекват­ности) основным принципам теории диалектического материализма.

Уклонение от задачи такого «перепрочтения» приводит, несомнен­но, только к нежелательному упрощению психологических представ­лений, и на примеры подобного упрощения неоднократно указывалось в предшествующих томах настоящей монографии.

В 80-х гг., в условиях нашего, уже близящегося к завершению неимоверно обогатившего нас знаниями XX века, вряд ли можно сколько-нибудь серьезно думать, что обращение к проблемам, напри­мер, памяти и эмоций не упрощается, если полностью игнорируется (а не интерпретируется!) теория т. н. «вытеснения»; что об­щая теория сознания может методологически адекватно разрабаты­ваться, если отвергается само существование неосознаваемых форм психической деятельности; что теория активности человека, его вза­имоотношений с окружающим его миром, с социальными коллекти­вами, в которые он включен, не требует обращения к идеям типа «психологической защиты»[97]; что истолкование психической деятель­ности в фазе сна может быть достигнуто без апелляции к высшей степени своеобразной символизирующей функции сновидно изменен­ного сознания; что эта функция с ее закономерностями, качественно отличными от закономерностей сознания бодрствующего, не оказыва­ется фактором возникновения при определенных условиях также ря­да т. н. психосоматических. клинических феноменов; что игнорирова­ние многолетних, оказавшихся в конечном счете весьма продуктивны­ми, споров, которые велись в школе Д. Н. Узнадзе о природе и функ­циях неосознаваемых психологических установок (и, в первую оче­редь, вопроса о том, являются ли подобные установки неосознавае­мыми их субъектом всегда или же они могут при определенных усло­виях также им осознаваться), не является фактически недопустимым игнорированием одной из центральных, принципиально важных проблем всей теор ии бодрствующего со­знания и т. д.

А между тем ни одному из этих вопросов, во всяком случае в форме, соответствующей степени их важности, в нашей литературе внимания почти не уделяется.

С аналогичным положением мы встретились и на недавно прохо­дившем обстоятельном совещании, посвященным вопросам психосо­матических отношений [3]. Является почти трюизмом, что конфликт мотивов, эмоционально напряженных психологических установок, стремлений оказывается одним из наиболее важных патогенетических факторов возникновения невротических и истерических расстройств, а также психосоматозов. Между тем, этой фундаментальной (по крайней мере, для т. н. «малой» психиатрии) проблеме эмоциональ­ного конфликта на упоминаемом совещании специально, во всяком случае, внимания уделено не было. И думаю, что мы не ошибемся, если скажем, что одной из причин такого умолчания явилось пони­мание многими исследователями, что производить сколько-нибудь глубокий анализ проблемы ^моционального конфликта, отвлекаясь от идей теории неосознаваемой психической деятельности и ее крайне


Своеобразных и сложных закономерностей, принципиально невозмож­но. И фактов сходного рода можно было бы привести немало.

Вместе с тем нельзя не вспомнить, что совсем недавно в нашей литературе было авторитетно подчеркнуто, что «реальность неосозна­ваемых компонентов психики несомненна. Исследуя психические яв­ления, мы, конечно, не можем ограничиваться анализом только их осознаваемых компонентов. Проблема соотношения осо­знаваемого и неосознаваемого является в психо­логии одной и з важнейших» (подчеркнуто мной — Ф. Б.). И хотя далее автор этих строк отмечает, что, по его мнению, «реше­ние этой проблемы не является обязательным требованием к любому психологическому исследованию», весомость проблемы бессознательного выступает в свете подобных высказываний доста­точно отчетливо [4].

Мы приходим, таким образом, к выводу, что наблюдаемое в ка­кой-то степени в нашей литературе, а также при разных формах об­щественного обсуждения научных вопросов, уклонение от детального критического анализа проблем, так или иначе связанных с концеп­цией неосознаваемой психической деятельности, является позицией не вполне правильной, движением мысли, как мы это уже отметили, по пути наименьшего сопротивления и,* в конечном счете, приводит к серьезному обеднению категориального аппарата психологии, препят­ствующему ей находить плодотворный путь к той тематике, к тем предметам изучения, внимание к которым всегда считалось да* же убежденными противниками психоанализа и родственных ему те* чений его сильной стороной.

Хотя ссылки автора на его же собственные работы отнюдь не яв­ляются наилучшим аргументом в пользу правильности его убежде­ний, я позволю себе, тем не менее, напомнить строки, написанные мною более 15 лет назад: «Даже наиболее строгие критики психоана­литической концепции никогда не отрицали, что привлечение этой концепцией внимания к трудно вообразимой сложности аффективной жизни человека, к проблеме отчетливо переживаемых и скрытых вле­чений, к конфликтам, возникающим между различными мотивами, и к трагическим, подчас, противоречиям между сферой «желаемого и «должного», является сильной стороной и заслугой фрейдизма. Ана­логичным образом очень многие оценивали рассмотрение этим уче­нием «бессознательного», как одного из важных элементов психиче­ской деятельности и факторов поведения. Но теоретическая концеп­ция... никогда не ограничивается одним только «привлечением внима­ния» к тому, что она изучает. Она всегда... пытается это изучаемое объяснять. И вот именно на этом, самом главном для всякой рацио­нальной теории этапе ее применения открыто выступила концепту­альная несостоятельность фрейдизма. А судьба теории, которая не может объяснять, заранее печально предрешена, какими бы силь­ными сторонами она в других отношениях не обладала»[98].

Я счел целесообразным привести эту длинную цитату потому, что в ней отчетливо, как мне кажется, звучит противопоставление между тем, к чему психоанализ «привлекает внимание», тем, что яв­ляется в душевной жизни человека неоспоримой реалией, и тем, как подобные реалии следует интерпретировать. Если в отноше­нии первого Фрейд, благодаря его острой клинической наблюдатель­ности и психологической проницательности, был силен, то в отноше­нии второго он был слаб.

Как бы то ни было, перед теми, кто ощущает все более настоя­тельную потребность повернуться к изучению тех или других реаль­ных проявлений «душевной» (не будем бояться этого термина!) жиз­ни конкретного человека, т. е. существа не только «говорящего» (и поэтому определяемого Лаканом - и его школой как «раг1ё1ге)[99], но также чувствующего, мыслящего и стремящегося, неустранимо воз­никает задача и отклонения, и реинтерпретации, и дополнения во многом систем понятий, созданных современной западной психоло­гией, с неизбежной заменой, — там, где это допускается достигнутым уровнем знанйй, — ее интуиций, метафор и (выражаясь ее. же язы­ком!) «фантазмов» логически обосновываемым рациональным, экспе­риментально аргументируемым пониманием, созвучным общему сти­лю нашего мировоззрения. Иначе в сложнейших картинах, которые рисует психология современного человека, будут оставаться «белые пятна», мимо которых мы будем проходить, никак на них не реаги­руя. А давать ответы на лавинообразно нарастающее количество воп­росов, с которыми обращаются к психологии сегодня самые различ­но ориентированные области общественной практики и теории меж - человеческих отношений,* будет становиться все более трудным.

Хорошо понимая всю рискованность интерпретации чужих мыс­лей, я позволил бы себе, тем не менее, именно в духе только что сказанного истолковать краткое, но весьма убедительно сформулиро­ванное предупреждение, сделанное при обобщении одного из заседа­ний VI Всесоюзного психологического съезда проф. Л. П. Буевой. Она указала на грозящее современной психологии своеобразное «от­чуждение от проблемы субъекта»; на отвлечение от психологических закономерностей и процессов, которые опосредуют связь между ин­формацией, вводимой в сознание субъекта, и его поведением; на иг­норирование вопроса, почему возникает, не? ак уж редко, трудно* объяснимое сопротивление субъекта призывам, которые, казалось бы,, должны были бы им легко и охотно восприниматься и усваиваться; почему в поисках ответов на вопросы явно психологического, даже более того— специфически психологического, характера мы так часто испытываем потребность обращаться не столько к «акаде­мической», «университетской», «официальной» психологии, сколько к вековому опыту, отраженному в великих произведениях художествен­но-литературной классики, например, к Ф. М. Достоевскому, В. Шек­спиру, Л. Н. Толстому, А. П. Чехову; почему так много внимания и* усилий уделяется современной психологией оттачиванию изолирован­но, статически определяемых категорий «мотива», «потребности», «це­ли», «установки» и так мало интеграции этих категорий в структуре личности, единственно превращающей их из полезных, но абстрактных моделей в психологические реалии? И других вопросов аналогичного характера можно было бы, конечно, задать немало.

Думается, что в том, о чем мы говорили выше, касаясь довольно отчетливо, к сожалению, проявляющегося иногда стремления совре­менной психологии двигаться по пути наименьшего, а не наибольше­го сопротивления, уходить от критического анализа сложных категорий и проблем вместо того, чтобы их решать, • содержатся определенные подрказы к ответам на эти нелегкие вопросы.

3. Теперь мы хотели бы вернуться к тому, о чем говорили в на­чале нашей статьи, — к анализу отношений, которые обрисовались на симпозиуме между теоретическими позициями его участников, под­черкнув, прежде всего, одно основное противопоставление. Основ­ное — поскольку оно предопределяло и многие другие разногласия. Это — бескомпромиссное расхождение между теми, кто признает су­ществование бессознательного как психологической реально­сти, и теми, кто такое понимание отвергает. Эта альтернатива была детально рассмотрена в предыдущих томах настоящей монографии, особенно в томе первом, как и аргументы каждой из спорящих сто­рон, и возвращаться к ее детальному обсуждению мы, конечно, не станем. Мы ограничимся только тем, что приведем два высказывания, характеризующие категоричность и резкость противопоставления зву­чащих в данном случае взаимоисключающих формулировок.

Г. Рорахер (один из широко известных западно европейских пси­хологов): «Не существует неосознаваемой психической деятельности^ как промежуточного звена между мозговыми процессами и активно­стью сознания, существуют только разные степени ясности сознания. В мозге... непрерывно разыгрываются процессы возбуждения, кото - рых мы совершенно не замечаем: это процессы неосознаваемые в точном смысле этого слова, но это не неосознаваемые психиче­ские процессы — неосознаваемые мысли, представления, стремле­ния и т. д., — а неосознаваемые процессы нервного возбуждения, т. е. органические, электрохимические проявления. Необходимо ясно по­нимать это различие, чтобы избежать недоразумений». И далее этот автор добавляет: «Учение Фрейда достигло больших успехов, но внес­ло и немало путаницы, оно создало опасность все непонятное объяс­нять неосознаваемыми психическими процессами» и имеет в настоя­щее время «лишь исторический интерес» [6, 164—165].

И другая позиция. Ее в не менее решительных выражениях сформулировал (еще в 30-х гг.) Л. С. Выготский:

«Бессознательное не отделено от сознания какой-то непроходи­мой стеной. Процессы, начинающиеся в нем, часто имеют свое продол.- жение в сознании, и, наоборот, многое сознательное вытесняется нами в подсознательную сферу. Существует постоянная, ни на минуту не прекращающаяся, живая динамическая связь между обеими сферами нашего сознания. Бессознательное влияет на наши поступки, обнару­живается в нашем поведении, и по этим следам и проявлениям мы научаемся распознавать бессознательное и законы, управляющие им» [7, 94].

Вряд ли можно отрицать, что каждая из этих трактовок, имею­щая в литературе многочисленных адептов, располагает и сильны­ми сторонами. Первая — проста, доходчива, логически совершенна, не требует пересмотра традиционных представлений, и это придает ей, неоспоримо, немалую убедительность.

Вторая же подчеркивает взаимосвязанность осознаваемого и не­осознаваемого в психике человека, динамизм возникающих на этой основе отношений, что хорошо согласуется с идеей единства психики, при одновременном признании сложности ее внутренней* структуры и дифференцированности ее влияний на поведение.

Дискуссию на симпозиуме характеризовала приверженность боль­шинства ее участников ко второму из этих подходов. Однако, согла­сия в понимании природы неосознаваемой психической деятельности, закономерностей, форм и способов ее проявления,, ее роли в активно­сти, индивидов и в межперсональных отношениях на симпозиуме, без­условно, не прозвучало. Мы позволим себе поэтому кратко повторить только основную мысль, которая, будучи детально изложена в редак­ционных статьях I тома монографии, неизменно заставляла нас рас­сматривать «бессознательнре», как неосознаваемую именно психиче­скую деятельность, как" «бессознательное психическое» (термин, вве-


Денный в литературу А. Е. Шерозия), т. е. как категорию принципи­ально психологическую.

Исходным, фундаментальным, многократно в самых разных фор­мах подтвержденньГм фактом является то, что неосознаваемая пси­хическая деятельность способна выполнять те же психические функции, которые мы традиционно рассматриваем как прерога­тиву бодрствующего сознания. Это — факт действительно исходный и действительно фундаментальный, лежащий в основе всей современ­ной теории неосознаваемой психической деятельности. А его разнооб­разные экспериментальные доказательства (относящиеся к роли бессознательного в переработке информации; в художественном твор­честве; в актах восприятия сигналов; в планировании предстоящей деятельности; в постановке целей и Принятии решений; в формирова­нии эмоционально окрашенных межиндивидуальрых отношений; в поддержании и *в нарушениях здоровья; в вычленении человеком тех элементов окружающего его мира, которые оцениваются им как су­щественные, или, напротив, как второстепенные, мало или даже вовсе не «значимые», — и во множестве других специфических «собствен­но» психических функций) излагаются почти в каждой из статей пре­дыдущих трех томов монографии. Их разностороннее описание про­ходит красной нитью через статьи и настоящего, IV тома. Поэтому задерживаться на них мы сейчас не будем, сделав по их поводу толь­ко одно замечание общего порядка.

Фактом хрестоматийного, если можно так выразиться, уровня, является то, что ни один акт неосознаваемой психической деятельно­сти немыслим без реализации его, как и деятельности вполне осозна­ваемой, физиологическими и биохимическими процессами и механиз­мами. Но это обстоятельство столь же мало превращает идею бессо­знательного в категорию физиологическую, сколь мало оно превра­щает в таковую и саму идею сознания. По этому поводу нельзя не вспомнить слов, сказанных однажды В. И. Лениным, «...что и мысль и материя «действительны», т. е. существуют, это верно. Но назвать мысль материальной — значит сделать ошибочный шаг к смешению материализма с идеализмом»[100].

Приводя это высказывание В. И. Ленина, Ф. М. Георгиев напо­минает, что оно было сделано В. И. Лениным при критике им Диц - гена «за ошибочную формулировку, сводящую психическое к ма­териальным явлениям» и, что «вопреки прямым высказываниям клас­сиков марксизма-ленинизма, и ныне еще существует в советской на­уке ложное мнение, что психическое, сознание, по своей природе — материальное явление. Это вульгарное, упрощенное понимание...» и т. д.[101] К этому можно было бы присовокупить, что, признавая за бес­сознательным участие в выполнении психических функций и отвер­гая, вместе с тем, рассмотрение его как психического, мы вынужда­емся, например, к согласию с тем, что у ребенка до тех пор, пока у него не возникает осознание его собственных психических процессов (а это, как известно, требует определенной степени развития в пост-' натальном онтогенезе), вообще психика отсутствует. Вряд ли, одна­ко, найдется много желающих защищать парадоксы подобного типа.

4. Мы испытываем желание принести извинения читателям за то, что задержали их внимание на вопросах, казалось бы, уже давно ре­шенных. Однако, дискуссии на симпозиуме, а также материалы, в ко-


Торых обсуждение проблематики симпозиума было продолжено уже после завершения последнего, показали, что в этих вопросах остает­ся еще немало недоговоренного и неясного. Мы сочли поэтому целе­сообразным кратко повторить то философски основное, что характе­ризовало подход к проблеме реальности бессознательного, представ­ленный в предыдущих томах монографии. Теперь же можем пойти в развитии этого подхода несколько дальше.

Итак, неосознаваемая психическая деятельность существует, про­являясь при самых разных видах конкретного поведения человека. Но каковы же тогда формы этого проявления и последствия это­го вмешательства? В большинстве случаев мы заключаем^ о вклю­ченности бессознательного в структуру актов целенаправленного по­ведения по «успеху» последнего, хотя путь, психологический «меха­низм», средства достижения поставленной цели остаются от нас скры­тыми, как это бывает, например, при неосознаваемой переработке ин­формации, при интуитивных решениях, в условиях художественного творчества и т. д. Но не существует ли у бессознательного пути бо­лее непосредственного и более специфического его выражения, пути, говорящего о вмешательстве бессознательного, независимо от успеха деятельности, в структуру которой оно включено? Ответ на этот во­прос имеет свою уже довольно долгую историю. Проследим некото­рые ее более характерные этапы.

Хорошо известно, как представлял Фрейд формы и пути прояв­ления бессознательного в поведении на первых этапах своей рабо­ты над теорией психоанализа.

Он отправлялся при этом от трех своеобразных схем: либо от схемы как бы прорыва активности бессознательного сквозь какие-то преграды неизвестной природы, отграничивающие процессы ясно осо­знаваемые от процессов неосознаваемых; либо от схемы замещения переживаний бодрствования образами сновидений; либо, наконец, от отождествления бессознательного с неким всепроникающим, «энерге - тизирующим» любые проявления жизнедеятельности человека полу - биологически, полусоциально понимаемым принципом, т. н. «либидо» (близким в начале развития представлений Фрейда к фактору поло­вого влечения, но затем испытавшим сложную эволюцию, в результа­те которой идея «либидо»’ Фрейда оказалась во многом близкой идее «élan vital» Бергсона).

Ранее всего, как основная форма выражения бессознательного в психике человека, стала Фрейдом рассматриваться символика снови­дений, этого «царственного пути», по его выражению, к постижению бессознательного. Почти одновременно выступили в той же роли внешне случайные, но в действительности жестко детерминированные бессознательным разнообразные нарушения целенаправленных дейст­вий— описки, очитки, оговорки. А несколько позже, по мере углубле­ния представлений о психосоматических зависимостях, возникает схе­ма «конверсии на орган», схема выражения «вытесненного» бессозна­тельного в форме той или иной разновидности клинической пато­логии.

Для всех этих схем характерным является, таким образом, осо­бый стиль описания отношений между осознаваемым и неосознавае­мым, стиль, широко использующий своего рода «пространственно-ди­намические» метафоры: «разграничение на сферы», «прорывы пре­град», поиск и использование «обходных путей», «символическое за­мещение» вытесненного с целью «обмана цензуры» сознания и т. д. Не следует поэтому удивляться, что у остроумно-язвительного, как всегда, Гилберта К. Честертона эти картины вызвали даже едкий об­раз: мысль о том,. что бессознательное, по Фрейду, напоминает жи - аущую, якобы, в душе каждого человека слабоумную обезьяну, все усилия которой направлены на поиск недозволенных и неотсроченных наслаждений, добываемых путем разных форм обмана человека — ее носителя.

Сказано это зло. Весьма возможно, что некоторым эта холодная ярония Честертона сможет даже импонировать. Однако — ив этом выражается, по-видимому, только необыкновенная сложность феноме­нологии бессознательного — каждая из перечисленных выше, наме­ченных Фрейдом форм проявления последнего, действительно / (как это показали десятилетия, истекшие после того, как Фрейд впервые дал этим.^проявлениям интерпретацию, основанную на идее бессозна­тельного) таковой и является, выступая как феномен, который позво­ляет бессознательное изучать объективно, выявляя его скрытые за­кономерности и характерные свойства.

Фрейд, несомненно, допускал ошибки, и подчас довольно грубые, но заключались они не в том, над чем иронизировал Честертон.

5. Легко понять, что внимание Фрейда обращалось, с самого начала его работы над теорией психоанализа, — особенно при контактах с широ­ким кругом лиц, не связанных с психоанализом профессионально, — пре­имущественно к наиболее ярким, впечатляющим проявлениям активнос­ти бессознательного. Это была позиция, вполне естественная для исследо­вателя, пропагандировавшего идеи новые, не легко понимаемые и ломав­шие устоявшиеся традиции. Однако при всей эффектности подобных про­явлений неосознаваемой психической деятельности последние обнаружи­вали, как правило, пусть весьма важные, но, тем не менее, лишь частные аспекты этой активности. Более же ее общие принципы и функции, прояв­ляющиеся не в форме отдельных клинических или психологических эпизо­дов, а, скорее, как постоянно присутствующий в психической жизни чело­века ее скрытый фон, как некий ее ^психологический Hintergrund, интере­совали Фрейда, по-видимому, меньше. Возможно, что в этом сказалось то, что его взгляды формировались в гораздо большей степени под влиянием французской психиатрии и психотерапии, французских концепций исте­рии и гипноза, чем классической немецкой философии XIX века с ее нас­тойчивыми попытками интуитивного разрешения проблемы бессознатель­ного, для рационального и экспериментального исследования которой этот век, несмотря на весь блеск порожденных им идей, еще совсем, конеч­но, не был готов.

О каких же общих, не эпизодических, а скорее перманентно про­являющихся при бодрствующем состоянии сознания формах актив­ности бессознательного мы можем сегодня говорить? Здесь нам хо­телось бы напомнить четыре таких формы, в условиях которых не­осознаваемые психические процессы выполняют особенно важную роль: это (а) переработка на неосознаваемом уровне осознанно или неосознанно воспринятой информации с последующим вынесением осознаваемых решений; (б) роль неосознаваемой психической дея­тельности в формировании осознаваемого речевого высказывания;

(в) продолжающаяся зависимость поведения человека от его неосо­знаваемых психологических установок даже в фазе переключения его внимания на события большей для него значимости (феномен «оттес­нения» переживаний от «области ясного осознания»); и, наконец,

(г) перестройка под влиянием переживаний, «вытесненных» из созна­ния, «значимости» для субъекта осознанно или неосознанно


^воспринимаемых им элементов его внешнего или внутреннего мира. К этой последней динамике, которую можно определить как семан­тический аспект выражения бессознательного, следует от­нести также неосознаваемость человеком степени значимости для не­го определенных фактов и соотношений, длящуюся до тех пор, пока в силу неудовлетворения каких-то его потребностей эти соотношения и факты не начинают им более или менее отчетливо осознаваться.

Каждая из этих четырех форм проявления неосознаваемой пси­хической деятельности имеет на сегодня уже свою историю, хорошо иллюстрируя ту эволюцию смысла научных категорий, о которой мы говорили в начале статьи. Мы остановимся сейчас на каждой из этих форм проявления активности бессознательного, — кратко на первых двух и детальнее на двух последних, как наиболее для нас в настоя­щем контексте важных и сравнительно еще мало изученных.

6. Вопрос о роли бессознательного в процессах переработки осо­знанно или неосознанно воспринятой информации подвергался рас­смотрению на протяжение десятилетий исследователями самой раз­личной ориентации, — от Вундта, Джемса, Гефтинга, до Пиаже, Вал­лона, Адамара, Арнаудова и всех тех, кто пытался связывать вопро­сы этой переработки с идеями современной теории машинного интел­лекта. И если в старой литературе реальность процессов неосознавае­мой переработки информации широко обосновывалась данными само­наблюдений и другими психологическими аргументами[102], то в более позднее время с этой же целью стали использовать данные, указыва­ющие на существование форм работы мозга, порождающих негэнтро - пические эффекты (т. е. стремящихся к наведению информационного «порядка», каким является, по существу, любой логический вывод, нахождение решения любой задачи).

Обо всех этих вопросах говорилось довольно подробно в преды­дущих томах монографии, в более обобщенной форме к этим вопро­сам возвращаются также некоторые авторы статей настоящего тома. Поэтому задерживаться на них мы не станем и перейдем ко второй из перечисленных выше форм проявления бессознательного — к его роли в формировании осознаваемых речевых высказываний.

Здесь мы можем опереться на солидную традицию, уже пустив­шую глубокие корни в советской литературе. Я имею в виду необык­новенно тонкий анализ истоков, генеза осознаваемых речевых выска­зываний, произведенный Л. С. Выготским еще в 30-х годах и изло­женный им на заключительных страницах его основного труда «Речь и мышление» (1935). Главная идея этой концепции заключается, как известно, в том, что мысль, находящая свое завершенное выражение в осознаваемой вербализованной форме (в системе словесных «зна­чений»), зарождается как нерасчленимый внутренне «сгусток смыс­ла», как психологическая структура,[103] для вербального выражения ко­торой еще не «найдены» нужные слова, и поэтому, как структура не­осознаваемая и некоммуницируемая, не способная быть средством межличностного общения. Л. С. Выготский проследил фазы, через КО“ торые проходит процесс постепенного превращения подобных неосо­знаваемых «смысловых» структур в ристемы вербализованных «зна­чений» в раннем онтогенезе, в процессе формирования высказываний у взрослого, а также в условиях художественного творчества, и опи­сал выступающие при этом закономерности. Эта его концепция яв­ляется, несомненно, одной из наиболее глубоких существующих в со­временной психологической литературе попыток проникнуть в самые истоки формирования осознаваемой мысли, проследить процесс ее за­рождения и даже более того — понять в какой-то степени то, н е в ы - разимое словом, что предшествует ее рождению, как механиз­ма общения.

Выступая на Тбилисском симпозиуме 1979 г., выдающийся, не­давно скончавшийся психолингвист Р. О. Якобсон высказал мнение, что одной из наиболее важных задач современной психологии явля­ется раскрыть, как неосознаваемое, превращается в осознаваемое и наоборот. Очень трудно в этой связи удержаться от мысли, что в ре­шении такой задачи дальше других пошел именно Выготский. И чи­татели настоящей монографии найдут во всех четырех ее томах не­мало и иллюстраций и аргументов в пользу справедливости подобно­го понимания.

Поэтому мы и на этой проблематике задерживаться сейчас не станем и перейдем к последним двум из упомянутых выше «перма­нентных» функций бессознательного, тесно между собою связанным: к проблеме форм зависимости поведения человека от орга­низующих это поведение и проявляющихся в нем неосознаваемых психологических установок, и к вопросу о том, как изменяется в ре­зультате актов «вытеснения» определенных переживаний (или толь­ко временного «оттеснения» этих переживаний от области ясного со­знания — к теме различия между этими двумя терминами мы еще вернемся) «иерархия» ценностей субъекта, т. е. степень «значимости» для него того, что его окружает шш непосредственно в нем самом психологически заключено.

Каждая из этих проблем нам представляется особенно важной для дальнейшего развития теории неосознаваемой психической дея - ятельности. Эскизно они уже затрагивались в статьях, как предыду­щих трех томов монографии, так и настоящего, четвертого тома. Сейчас мы остановимся на них несколько подробнее.

7. Огромное значение, роль и смысл введенной в психологию Д. Н. Узнадзе категории психологической установки раскрывались далеко не сразу. Чтобы этот процесс точнее охарактеризовать, следу­ет напомнить, прежде всего, тот небезынтересный факт, что как «мо­дель будущего» Н. А. Бернштейна, так и «акцептор» действия П. К. Анохина оказались, имплицитно, уже в какой-то степени предвосхи­щенными идеей установки, хотя зарождение последней более, чем на два десятилетия предшествовало вхождению в литературу двух дру­гих членов этой «великолепной тройки» («модель будущего» пред­ставлена в идее установки, потому что последняя — это всегда уста­новка на что-то определенное, на «модель» действия, которой еще только предстоит реализоваться в будущем; установка оказывается одновременно и своеобразным «санкционирующим акцептором дейст­вия», потому что, активировав действия, приводящие к удовлетворе­нию потребности, она как бы самоликвидируется). Подобные кален­дарные сопоставления, конечно, второстепенны, но логическая бли­зость этих трех фундаментальных категорий несомненна, хотя даль­нейшая их эволюция пошла очень разными путями (я имею в ваду прогрессировавшее сближение представлений П. К. Анохина и Н. А. Бернштейна с категориальным аппаратом нейрофизиологии и нейро­кибернетики, в то время как установка и поныне остается, если от­влечься от некоторых оставшихся, к сожалению, незавершенными идей и работ И. Т. Бжалавы, категорией психологической par excel­lence) .

Чем же, однако, является, как это показали многолетние теоре­тические и экспериментальные исследования школы Д. Н. Узнадзе,, психологическая установка и в чем заключается ее основная функ­ция?

В 1955 году А. С. Прангишвили, обобщая и завершая известную дискуссию по проблеме установки, происходившую в то время в Мо­скве, подчеркнул, что в строгом соответствии с идеями, введенными в советскую психологию Д. Н. Узнадзе, установка всегда рассматри­валась учениками Узнадзе как состояние, выражающее «готовность к определенной деятельности». Однако понимал А. С. Прангишвили эту готовность не просто как «предрасположенность» субъекта ори­ентировать свои действия в каком-то специфическом плане (позиция, занятая, в частности, Пайяром и др. на симпозиуме по проблеме ус­тановки, происходившем в 1959 г. в Бордо 111]), а как фактор, «оп­ределяющий конкретную направленность этих дей­ствий», как состояние, детерминирующее характер, качественные особенности, функциональную организацию этих действий, т. е. по* существу управление ими, или, по крайней мере, как участие в таком управлении. Но в таком случае мы оказываемся перед воп^ росом не легким для ответа.

Если неосознаваемая установка[104], не исчерпываясь идеей предрас­положенности к действию, выступает как фактор, участвующий в ре­гуляции, в управлении действием (и даже деятельностью), то как она вписывается в конкретную структуру уже развернувшегося, уже реализуемого действия? Какие опосредования, какие связи и отношения позволяют ей выполнять эту ее, по-видимому, ос­новную роль? Ответ на этот вопрос есть. Но родился он под явно не­счастливой звездой: так труден был путь его проникновения в психо­логию.

В своей крупной монографии известный американский специа­лист по вопросам управления Ф. Розенблат /[12] обратил внимание на тот, казалось бы, очевидный и, тем не менее, несколько парадок­сально звучащий факт, что поступления одной только (даже предель­но детальной) информации о событиях принципиально недостаточно для управления этими событиями. Использование полученной инфор­мации в целях управления может быть произведено только в том слу­чае, если предъявление информации предваряется созданием какой-то системы «оценок», «правил», определяющих значимость поступив­шей информации, определенных «критериев предпочтения», на основе которых выносится решение; определенной (предшествующей, повто­ряю, по отношению к поступившим сигналам) системы «запретов» или, напротив, системы «облегчений» реагирования, единственно позволяю­щих превращать поступающую информацию в средство для получения негэнтропических эффектов («порядка»), которых добивается любое адекватное управление. И эти системы «правил» должны быть достаточ­но гибки, чтобы изменяться синхронно с изменением ситуации или зада­чи, и одновременно достаточно инертны, чтобы продолжать оказы­вать влияние, вопреки множеству потенциально возможных мешаю­щих воздействий («шумов»).

Так, водитель машины не может ее вести, если он не усвоил си­стему правил движения транспорта; так, рефлекс не может образо­ваться, если не преформированы, генетически или в результате обу­чения, определенные взаимоотношения в состойнии различных двига­тельных структур; так, шахматист не может рассчитывать на выиг­рыш партии, если он не овладел принципами тактики и стратегии шахматной игры. А если говорить более обобщенно, то информация может быть средством управления только, если она включается в структуру действия по принципу, который на используемом в кибер­нетике языке «Алгол» называется принципом «условного переключе­ния» («if...then»).

Мы позволили себе напомнить эти, в общем-то довольно баналь­ные положения, относящиеся к логике современной теории управле­ния, из-за их подлйнно универсального характера. С нераз­рывным, логически, единством трехчленной формулы, — «информация (о том, что произошло) — система «правил» («предпочтений», «за­претов», «критериев») — негэнтропический эффект», — приходится считаться совершенно независимо от того, имеем ли мы дело с уп­равляющим техническим устройством, биологической структурой в ее наиболее широком понимании или, как со специальным случаем, с поведением человека. Но если в управляющих технических системах «правила», опосредующие связь между поступающей информацией и актом управления,'воплощаются в заранее фиксированных «програм­мах», неотрывно включенных в процесс технической переработки ин­формации, и тем самым, повторяю, единственно превращающих эту информацию в фактор управления, то у человека в аналогичной роли выступают системы психологических установок. Ибо значение воспринятого человеком сигнала, — а, следова­тельно, и вся цепь событий, которые этим сигналом вызываются,— в огромной степени зависит от того, какая уста­новка или какие системы установок характери­зовали психическое состояние субъекта в момент, когда сигнал им воспринят.

Выражая эту же мысль другими словами, можно сказать так. Если мы полагаем, что неосознаваемые психические процессы, как и осознаваемые, связаны с функцией переработки информации и на этой основе — с функцией управления поведением, то мы вынужде­ны допустить, что не менее интимно они связаны также с формирова­нием и использованием психологических установок, ибо без опосреду­ющей роли последних, без придания установками опре­деленного значения воспринимаемым сигналам, т. е. без превращения сигналов, установками в нечто оцениваемое, никакой детерминации сигналами дальнейшего поведения произойти принципиально не может. Не трудно понять как всю фундаменталь­ность этого положения для теории бессознательного, так и то, что имплицитно такое понимание уже давно содержится в хорошо изве­стном отрицании Д. Н. Узнадзе возможности «прямой» (неопосредо­ванной) связи между стимулом и реакцией. Всю глубину этой мысли Узнадзе и вытекающие из нее последствия мы, однако, по-видимому, только сейчас начинаем как следует понимать.

Сказанное выше подчеркивает также, что психологическая уста­новка это, безусловно, нечто большее, чем 'просто «готовность» к раз­витию активности определенного типа. Ее функцией является не толь­ко создание потенциального «предрасположения» к еще не наступив-


Шему действию, но и актуальное управление уже реализующей­ся эффекторной реакцией (или процессом восприятия сенсорного об­раза) на основе того, что в условиях данной психологической уста­новки является для субъекта наиболее значимым.

8. Идея связи проблемы установок с проблемой значимости нам представляется важной по*нескольким причинам. И первая из них за­ключается в следующем.

Выше, говоря о характере объясняющих категорий, к которым прибегал Фрейд в начале своей работы над теорией психоанализа, мы подчеркнули одну их интересную осрбенность. Это были категории, если можно так выразиться, своеобразного «пространственно-дина­мического» типа. Фрейд (как и вслед за ним Л. С. Выготский) гово­рил о существовании разных «сфер» осознаваемого и бессознательно­го; о «перемещении» психических содержаний из одной из этих сфер в другую; об «обходных путях», используемых бессознательным для прорыва преград, отделяющих его от «области» осознаваемого;. о су­ществовании, наряду со сферой. бессознательного, также ограниченно­сти «области» подсознания. Даже сам, ставший в наши дни обще­употребительным термин «вытеснение», несет на себе неизгладимый отпечаток этого «пространственно», или, если угодно, «топографи - чески-динамического» подхода к проблеме функциональной архитек­туры сознания. Именно отсюда вытекает, что почти все создаваемые психологией картины работы сознания имеют форму систем метафор, т. е. попыток изобразить эту работу с помощью категорий, формиру­емых не ad hoc, а заимствуемых для «наглядности» у других областей знания, в которых предметом изучения являются разновидности про­цессов материальных.

Почему возникает такое «заимствование»?

Ответ на этот вопрос довольно прост, но он принижает ценность или, точнее, совершенство того главного, что создал человек, — воз­можностей его речи и поэтому довольно неохотно нами принима­ется. А суть дела заключается в том, что речь человека возникла и развивалась вовсе не для того, чтобы он занимался самопознанием, анализом своих чувств и мыслей и спорами о «вечных ценностях», а для того, чтобы он изготовлял материальные орудия труда, защищал­ся от опасностей, добывал пищу и воспитывал своих детей. Для удов­летворения именно этих его основных потребностей формировалась его речь и создавался ее категориальный аппарат. И поэтому, когда развитие цивилизации позволило человеку перейти к изучению его собственного внутреннего мира, он оказался воином без соответству­ющего оружия, и ему не оставалось ничего другого, как применять категории, предназначенные для по? нания мира «внешнего», к анали­зу мира «внутреннего», т. е. пойти дальше только путем широкого ис­пользования различных, в том числе и «пространственно-динамиче­ских», метафор.

После всего, что было сказано выше о связи категории установ-' ки с категэрией значимости, естественно, возникает вопрос: а что же, описание психической деятельности на основе категории «значимо­сти», освобождает ли оно нас от власти метафор? Позволяет ли оно нам перейти к описанию психических процессов и состояний на ос­нове системы понятий, н е заимствованных психологией у других дисциплин, а выработанных ею же самой и потому способных отра­жать неповторимое качественное своеобразие психического, выявлять и формулировать специфические робс(твенна-ц! сихологиче - ские закономерности, которым подчинены его природа и движения?

Ответ на этот вопрос сложен и в окончательной форме вряд ли сейчас может быть дан, и притом по двум причинам. Во-первых, по-

Тому, что, как полагает не только ряд западных исследователей (на­пример, французская школа Ж. Лакана), но и некоторые авторитет­ные советские исследователи, в частности, один из соавторов настоя­щей монографии Б. В. Налимов, метафорический характер имеют по­нятия, используемые не только психологиер, но и наиболее «точны­ми» естественными науками. Во-вторых же,, потому, что, даже согла­сившись с весомостью категории значимости, как понятия собственно психологического, мы вряд ли быстро откажемся от использования языка психологических метафор — из-за его образности и легкости ус­воения картин, которые с его помощью создаются. Мы оказываемся здесь в положения, весьма сходном с положением физика, хорошо знающего, что движение электронов происходит в направлении, про­тивоположном тому, которое традиционно приписывается электриче­скому току, распространяющемуся по проводнику, но который пред­почитает все-таки придерживаться для облегчения описаний и прак­тики упрочившейся фикции.

Однако главное в вопросе о* целесообразности более широкого использования в теории бессознательного категории значимости за­ключается, конечно, не в этой полушутливо звучащей проблеме «из­гнания» метафор, а в том, углубляется ли практически наше понима­ние природы бессознательного, его закономерностей и функций, если мы начинаем его более пристально рассматривать под углом его свя­зей с феноменом значимости. А на этот вопрос мы можем уверенно ответить утвердительно. Остановимся на этом подробнее.

Чтобы точнее охарактеризовать проблему связи категорий бес­сознательного и значимости (в частности, проблему сохранения зна­чимости сигналов в условиях неосознаваемой установки), напомним широко известный психологический феномен, который не имеет, одна­ко, до сих пор в литературе общепринятого названия. Мы назовем его условно феноменом «оттеснения», и заключается он в сле­дующем [13].

Хорошо известно, что, говоря о «вытеснении», Фрейд имел в ви­ду невозможность реализации в поведении эмоционально напряжен­ных стремлений субъекта из-за несоответствия этих стремлений нрав­ственным установкам самого же этого субъекта, из-за их запрещен­ное™ социальным укладом и т. д. «Оттеснение» же является гораздо более часто наблюдаемым нормальным адаптационным феноменом, проявляющимся в невозможности непрерывного длительного сосре­доточения внимания на том, что является даже весьма эмоционально возбуждающим или высоко значимым. Через более или менее дли­тельные интервалы времени субъект ловит себя на мысли, что он ду­мает о чем-то «совсем ином». Заставлять же себя произвольно кон­центрировать мысль на протяжение даже весьма короткого времени на содержаниях эмоционально безразличных оказывается для боль­шинства людей крайне трудным: то, что должно быть в «фокусе» («центре») осознания, непрерывно как бы «оттесняется», замещаясь другими мыслями, словно стремящимися завладеть этим «¿фокусом».

Пользуясь понятием «оттеснения», мы можем, в частности, точ­нее сформулировать, во что преобразуется переживание, когда оно перестает непосредственно субъектом осознаваться, перестает ощу­щаться им как некая психологическая данность. Чтобы говорить об этом яснее, обратимся к примеру.

Допустим, что субъект испытал какое-то сильное чувство — воз­мущение чем-либо или, наоборот, приязнь, любовь к кому-либо или к чему-либо. Были моменты, когда это чувство отчетливо им осозна­валось, когда внимание стойко приковывалось к этому чувству. Спу­стя какое-то время, субъект неизбежно переключался в связи с «тре- 444 вогами дня» мысленно на что-то другое. Можно спросить: что же про­исходит с чувством, когда субъект перестает думать о нем, перестает его непосредственно осознавать? Что же оно, это чувство, перестает вообще существовать? Или, оставаясь психологически тем же, чем было раньше, оно лишь «переходит» в какую-то особую область, на­ходясь в которой оно становится недоступным осознанию и пережива­нию? Нетрудно заметить искусственность и даже, сказали бы мы рез­че, некоторую наивность и, одновременно, механистичность подобных представлений.

Когда мы перестаем фиксировать внимание на определенной эмоции, например, на чувстве любви, эмоция от этого, конечно, не ис­чезает. Но в какой форме, в каком смысле она сохраняется? Она сохраняется в том смысле, что, будучи однажды испытана, она пере­страивает определенным образом всю систему нашего поведения, соз­дает (независимо от того, осознается ли она в данный момент или нет) определенную направленность, избирательность наших действий, стремление реагировать определенным образом на стимулы, бывшие ранее индифферентными, предпочтительность одних поступков и из­бегание других, словом, создает то, что не только в психологии, но и в обыденной речи называется определенной психологической установ­кой.. Именно в этом, и только в этом смысле мы можем говорить, что наши чувства стойко сохраняются в нас, несмотря на то, что явления, к которым приковывается наше внимание, содержания на­ших осознаваемых переживаний (будучи непрерывно «оттесняемы­ми») калейдоскопически динамичны. Можно поэтому, обобщая, ска­зать, что наши эмоции, аффекты, стремления существуют в нас стой­ко только потому, что на протяжение определенных фаз своего суще­ствования они выступают как системы неосознавае­мых психологических установок, обеспечивая тем са­мым единство личности субъекта и последователь­ность его поведения. Представление же, по которому неосо - знаваемость переживания объясняется сдвигом этого переживания в «особую» психическую сферу, следует оценивать, в лучшем случае, как попытку описывать очень сложные психологические факты толь­ко метафорически, без помощи специально для этого разработанных достаточно строгих научных понятий.

Мы видим, таким образом, что в ряду многих функций, выполня­емых психологическими установками, фигурирует не только управ­ление нашим поведением (о чем мы подробно говорили выше). Психологические установки образуют как бы остов, стержень, психологический «костяк», обеспечивающий внутреннюю увязанность разных фаз нашего существования, вопреки бесконечному разнообра­зию конкретных содержаний сознания, с которыми каждая из этих фаз связана.

9. Теперь мы хотели бы сказать несколько слов о феномене «вы­теснения» и о том его истолковании, которое преобладает в совре­менной западной литературе.

Введя выше понятие «оттеснения», мы указали, что оно отнюдь не предназачается для замещения уже пустившей в психологии глу­бокие корни идеи «вытеснения»/являющегося одной из наиболее эф­фективных форм «психологической защиты». Останавливаться на проблеме реальности вытеснения мы сейчас не станем, — об этом не­мало было сказано в целом ряде статей настоящей монографии; эта реальность была многократно показана и клинически, особенно при исследовании мнестических и аффективных расстройств, входящих в структуру синдромов невротических и истерических; проводились так­же систематические теоретические и экспериментальные исследования


Процессов вытеснения. Мы хотели бы поэтому подойти к проблеме вытеснения в несколько ином плане: продолжая критику упрощенной психоаналитической схемы, по которой вытеснение трактуется как всего лишь своеобразное перемещение переживаний из одной психи­ческой сферы в другую.*

Такое объяснение является, по существу, псевдообъяснением, так как вместо одной загадки (почему перестает осознаваться определен­ное конкретное переживание) оно ставит нас перед лицом другой (что это за сфера, попадая в которую переживание перестает осознавать­ся). Объяснение причин феномена здесь замещается, по существу, только его описанием. Нам представляется, что критике такого под­хода целесообразно отправляться опять-таки от некоторых довольно широко наблюдаемых фактов, указывающих на тесную связь дина­мики «осознания-неосознания», и, в частности, вытеснения, с парамет­ром значимости, которую имеют для субъекта вытесняемые им пе­реживания.

Обсуждая выше феномен «оттеснения», мы уже касались пробле­мы связи, существующей между этим феноменом и категорией зна­чимости (связи, проявляющейся хотя бы в том, что, чем ниже значи­мость оттесняемого переживания, тем ниже и «порог» его оттеснения, т. е. тем меньшее сопротивление оно оказывает содержаниям созна­ния, стремящимся его оттеснить, — и наоборот). В случае же вытес­нения аналогичная связь не только также наблюдается, но приобре­тает даже более глубокий и полиморфный характер.

Хорошо известно, что, согласно исходной схеме Фрейда, тенден­ция к вытеснению определенных переживаний возникает главным об­разом в тех случаях, когда эти переживания в силу разного рода со­циальных запретов или конфликтов с другими антагонистично ориен­тированными переживаниями не могут найти своего» адекватного вы­ражения в поведении. Такая ситуация провоцирует обычно, в поряд­ке психологической защиты субъекта, весьма болезненный для него процесс перестройки предсуществующей у него «иерархии ценностей», внося изменения в значимость, которую имеют для него различные элементы окружающего его внешнего или его собственного внутрен­него мира. Поэтому вытеснению предшествует, как своеобразный его «пролог», активная работа сознания по понижению значимости того, что вносит «беспорядок» в душевную жизнь, дезорганизует ее, повышая, если можно так выразиться, уровень ее энтропии, и имен­но поэтому подлежит вытеснению.

С особой отчетливостью можно наблюдать подобные процессы, например, при психических травмах типа обиды, оскорбления, нанесен­ного субъекту другим конкретным лицом, или утраты чего-то ценного. В подобных случаях вся энергия психологической защиты обиженно­го или утерявшего полностью направляется на постепенное пони­жение значимости, которую имеют для него ситуация обиды или то, что было утрачено. Если работа этой формы‘защиты оказывается успешной, то возникает постепенное устранение из осознаваемой ду­шевной жизни эпизода обиды или эпизода потери, вплоть до полной их амнезии. Если же нет, то развиваются сложные картины, в кото­рых осознаваемое причудливо переплетается с неосознаваемым, а ис­ход может быть в психологическом отношении весьма полиморфным.

При рассмотрении всех этих феноменов исходным для анализиру­ющего является то обстоятельство, что наличие конфликтов, внутрен­них противоречий в области переживаний, имеющих высокую степень значимости для субъекта, является серьезным фактором риска для его душевного здоровья и потому его психика стремится самыми раз­ными способами устранить подобные конфликты.

446

Если поэтому понижение значимости психически травмировавше­го фактора, о котором мы упомянули выше, не удается, то может ак­тивироваться другой тип психологической защиты, имеющий характер своеобразного «замещения» того, что, подлежит вытеснению, другой «иерархией ценностей», т. е. создания вместо системы травмирующих переживаний другой системы значимого, выступающей как структура компенсирующая, но зато более легко выразимая в поведении.

Так, тоскующий, страдающий от одиночества старик может глу­боко привязаться эмоционально к домашнему животному (вспомним «Муму» И. С. Тургенева); так, подросток, соскользнувший на путь аморального поведения, может окружить последнее ореолом «романти­ки», ореолом «вызова», который он бросает не признающему его об­ществу и тем самым восстанавливает в своих собственных глазах свой престиж, заглушая этим в действительности лишь вытесняемое чувство недовольства собою; так, подавляемый страх, в котором субъ­ект из соображений престижа ни другим, ни самому себе признавать­ся не хочет, может способствовать возникновению у него резко* вы­раженной агрессивности в отношении. того, кто этот страх внушает. Возможность защитной организации подобных «замещающих» смыс­ловых структур крайне полиморфна и встречается, по-видимому, го­раздо чаще, чем это принято думать.

Сходны ли между собою подобные семантические образования компенсирующего типа? По-видимому, да и притом в нестльких от­ношениях. Во-первых, потому, что в истоках их возникновения лежит обычно настойчивое, не легко удающееся стремление к устранению из сознания определенных травмирующих переживаний с последую­щим их замещением более «конформными» смысловыми структурами. Во-вторых, потому, что они заставляют задуматься над психологиче­ской сложностью самого феномена «вытеснения» и над тем, насколь­ко неадекватна упрощенная схема его организации (как перемеще­ния переживания из «сферы» ... в «сферу»...). И, наконец, в-третьих, вследствие особой роли, которую подобные «компенсирующие» семан­тические структуры могут выполнять в плане межиндивидуальных от­ношений и даже более широко — в плане социальном. Возникая не на основе нормальной логики взаимосвязей человека с миром, не на основе нормальной деятельности человека, а как результат его неосо­знаваемого, обычно, стремления — освободясь от тяготящих его пе­реживаний, понизить «уровень энтропии» его душевной жизни, — эти компенсирующие смысловые системы остаются и при дальнейшем своем развитии мало опирающимися на логику и поэтому высоко ре­зистентными, торпидными при попытках их логической перестройки. Вместе с тем, они способны придавать поведению упорядоченный и целенаправленный характер. Сочетание же этих Хих черт — жестко­сти логической организации и стойкой целенаправленности — может придавать активируемому ими поведению оттенок, приближающийся к паранойяльности и даже к инкапсулированному бредообразованию.

Подобные структуры могут не иметь грубо выраженного клини­ческого характера, но они относятся к той трудно определимой и еще труднее практически выявляемой области душевной жизни человека, которая связана с. клиникой цепью едва уловимы-х тончайших1 пере­ходов, системой нюансов и оттенков поведения. В ее рамках прове­дение каких-либо жестких разграничений между «нормой» и «пато­логией» в высшей степени затруднено. Учитывать, однако, сущест­вование подобных сложных картин, плохо или даже вовсе не осозна­ваемых их субъектами, крайне подчас необходимо.

10. И, наконец, последний неустранимый вопрос. Что же проис­ходит со страдающим человеком или с больным, если охарактеризован­ные выше «замещающие» смысловое структуры также себя не оправ­дывают, также оказываются «аутопсихотерапевтически» недостаточно эффективными? Чтобы на него ответить, вернемся вновь к противопо­ставлению представлений о природе бессознательного, о котором мы уже немало раз упоминали выше.

Если «замещающие» смысловые структуры бессильны, то чело­век остается наедине, лицом к лицу со своим страданием. Но в чем оно, это страдание, заключается? Какова его хотя бы феноменология?

Хорошо известный, безвременно ушедший от нас талантливый французский психиатр Анри Эй так охарактеризовал однажды поло­жение бессознательного в системе психики человека: «Бессознатель­ное — это нечто, таящееся в скрытых глубинах психики человека, не­что, противостоящее сознанию и живущее по своим особым, своеоб­разным, не характерным для сознания законам... Бессознательное — это глубина существа, это то, что не выступает на поверхность не только потому, что оно не находится на поверхности, но потому, что оно не должно там находиться... Существование этого бессознатель­ного часто отрицают, говорил Бергсон, потому что не знают, куда его поместить. Бессознательное не может быть простым отрицанием, простым отсутствием «сознания»... Бессознательное не подчиняется закономерностям сознания... Отсюда возникает его вытеснение... Бес­сознательнее вынуждено скрываться, оно заключено под стражу и, если можно так выразитьоя, приговорено к тому, чтобы не появлять­ся и не манифестировать, если только не возникают толерантность и ослабление законов сознания... Ему дозволено появляться только как иероглифу, который нуждается в расшифровке... Только психо­анализ позволяет ему обнаруживаться» [14, 47].

В этих фразах с обычным для Эя литературным мастерством об­рисована картина, глубоко характеризовавшая западную психологи­ческую мысль на протяжение десятилетий и вплоть до последнего вре­мени. Бессознательное это, говоря простым языком, мятежный, не покорившийся сознанию и потому «заточенный» обитатель «глубин души». А расстройства и тенденция поведения человека — это про­явление протеста этого «заточенного» обитателя или результаты дав­ления, которое он оказывает на противящееся ему, но, тем не менее, непрерывно ему уступающее сознание. Идея существования особой «сферы» бессознательного, отграниченной от сферы сознания, идея антагонизма этих «сфер», миграции переживаний из одной из послед­них в другую и роль психоанализа, как единственного метода, позво­ляющего выявлять бессознательное, создавать ему возможность вы­хода в поведение, снижая создаваемое им патологическое напряже­ние и, тем самым, ликвидировать болезнь, — доведены здесь до ло­гического конца и предельно заострены. Но именно поэтому с осо­бой яркостью выступают как заманчивая простота этой схемы, так

И... принципиальная ее неправильность, недопустимое ее отвлечение от фактора значимости переживаний и ее схематизм, вследствие ко­торого язык метафор полностью вытесняет в ней все то, пусть немно­гое, но тем более важное, что нам стало известно, ценой огромных усилий, о реальных механизмах активности бессознательного.

Чтобы охарактеризовать столь же кратко, как это было сделано сейчас в отношении концепции «сфер», точку зрения на природу бес­сознательного, представленную в большинстве статей настоящей мо­нографии, мы сказали бы так: бессознательное для нас — это не «обитатель глубин», а только обобщение, к которому мы прибегаем, чтобы отразить способность человека к целенаправленному регулиро­


Ванию поведения и его соматических коррелятов (в широком понима­нии этих терминов, включающем процессы переработки информации

И активность речи), происходящему без непосредственного участия феномена «осознания». А на предыдущих страницах монографии мы пытались показать, к каким категориям, понятиям и методам были вынуждены прибегать те, кто пытался разрабатывать теории такого регулирования, учитывая в высшей степени сложную диалектику от­ношений, существующих между «осознаваемым»» и «неосознавае­мым». Акцент же при обсуждении структуры поведения и клиниче­ских феноменов, мы ставили не на проявлениях активности бессозна­тельного, как такового, а на нарушениях «упорядоченности» или, напротив, на уменьшении, устранении противоречий, конфликт­ности в душевной жизни индивида, видя именно в этой динамике, а не в «осознании» или «неосознании» вытесненного важнейший фактор и пато - и саногенеза. Роль, которую в этой связи играет и в здоровье и в болезни человека консонанс или, напротив, диссонанс его психических установок, очевидна.

Упоминая об этой позиции, нельзя не отметить, что среди более прогрессивных представителей западной психологии и психотерапии (А. Аммон, Л. Шерток и др.) также наблюдается все более ускоря­ющаяся эволюция мысли в сходном направлении. Чтобы это проил­люстрировать, мы приведем сейчас диалог, сымпровизированный од­ним из современных наиболее крупных французских теоретиков пси­хоанализа С. Видерманом:

«Среди самих психоаналитиков все больше проявляются призна­ки разлада, оговорки, оспариваемые положения, а в последнее деся­тилетие все более внятно звучат голоса, указывающие на прогрес­сирующую растерянность... Но в конце концов на фундаментальный вопрос нужно будет отвечать без уверток: являются ли клинические симптомы эффектом вытеснения? Вполне вероятно. Становится ли устранение вытеснения невозможным или за­трудненным вследствие контрсилы, называемой сопротивлением? Уверенный ответ здесь невозможен. Являются л и устранение вытеснения путем интерпретации (симптомов) и ликвидация (н а этой основе) клинических нару­шений твердо УСТАНОВЛЕННЫМИ достижения - ми психоанализа? СТРОГО ГОВОРЯ, ОТВЕТ ДОЛЖЕН БЫТЬ ОТРИЦАТЕЛЬНЫМ» [15, 24—25].

Для тех, кто знаком с представлениями о природе бессознатель­ного, о роли вытеснения, о терапии, основанной на его осознании, и т. п., звучавшими в западной литературе последнего десятилетия, должно быть очевидно из приведенного отрывка, какой глубокий кри­зис переживает современная западная клиническая психология, затра­гивая проблему бессознательного, и какой трудный процесс переоцен­ки традиционных для нее толкований в ней происходит. Это, конеч­но, не может не укреплять уверенности в том, что перед совсем иным подходом к проблеме бессознательного, характерном для советской психологии, и прежде всего перед подходом, разрабатываемым на протяжение десятилетий в школе Д. Н. Узнадзе, открыты широкие и благоприятные перспективы дальнейшего развития.

11. Теперь мы хотели бы подвести некоторые итоги сказанному выше, связав их, с одной стороны, с пересмотром традиций, который все более явственно переживает в наши дни психоанализ, а с другой, с определением роли, которую играют, как в поведении и деятель­ности, так и в развязывании и преодолении болезней человека его психологические установки.

Мы проследили выше разнообразную роль психологических уста-

29. Бессознательное, IV 449

Новок в душевной жизни человека. Исходными явились для нас зако­номерности установок и деятельности субъекта, много лет назад ус­тановленные в классических работах школы Д. Н. Узнадзе. Затем мы. уточнили, каким образом установка продолжает оказывать свое на­правляющее влияние на действие, которое уже началось. При этом мы обратили внимание на те изменения в поведении человека, ко­торые вызываются установкой в фазе ее невыраженное™ как непо­средственного предмета осознания (в фазе ее «оттеснения»), а так­же на сложные трансформации, которые претерпевает установка, не имеющая возможности выразиться в поведении. В качестве своеоб­разного «пролога» здесь выступает понижение значимости ситуации, так или иначе связанной с возникновением установки, а если этот процесс не дает нужных результатов, то возникают разные преобра­зования того, что должно было быть вытеснено из-за своей нереали­зуемое™, в другие переживания, более конформные окружающей об­становке и потому не встречающие столь резкого противодействия для своего превращения в жизненные реалии.

Но если все происходит именно так, то возникает возможность проведения определенной аналогии с положением, создавшимся на сегодня в области психоанализа. Возможность устранения вытеснения, путем соответствующей интерпретации симптомов, в которых это вы­теснение проявляется, — это альфа и омега классического психоана­лиза на протяжение десятилетий, о которой говорит в только что про­цитированном высказывании С. Видерман, — в настоящее время под­вергается все более и более острой критике даже со стороны тех, кто еще совсем недавно считался убежденным адептом традиционных психоаналитических воззрений. И этот новый виток в эволюции пси­хоанализа не является неожиданным для тех, кто следит за перепи - тиями его сложной судьбы.

Мне уже пришлось однажды, анализируя взгляды на развитие психо­анализа Л. Шертока [16 ], обратить внимание на то, что в кстсрии психс*- анализа оказывались альтернативно противопоставленными друг другу два различных подхода. С одной стороны, это исходная, десятилетиями вырабатывающаяся традиционная концептуальная трактовка психоанали­за (идеи вытеснения, символической переработки вытесненного, «интер­претация» психоаналитиком продуктов этой переработки, осознание боль­ным вытесненного благодаря дешифровке аналитиком маскирующих нас* лоений, отражающих защитную активность бессознательного и т. д.), а~с другой, — идея эмоционально аффективных отношений (в системе «болсь ной—врач»), всегда бывшая для психоанализа подлинным enfant terrible Она неотступно сопровождала развитие психоанализа с первых же его ша­гов, никогда, однако, не включаясь органически в систему других его категорий, а, напротив, только подчеркивая этой своей логической изолированностью от остальных концептуальных элементов гсихоанали - тической системы их какую-то скрытую, лишь очень постепенно выяв­лявшуюся неполноценность.

То, что Л. Шерток, показывая это особое положение проблемы «эмоционального отношения», так называемого «трансфера», подчер­кивает значение этого фактора как элемента главной альтер­нативы, вокруг которой разгораются споры и в современной пси­хоаналитической литературе, является, несомненно, сильной сторо­ной обосновываемого им теоретического подхода. Л. Шерток напоми­нает, что если в результате психоаналитических процедур терапевти-


Ческий эффект все-таки наступает, то это происходит, по-видимому, потому, что в его основе оказываются не столько сдвиги, вызываемые устоявшимися методическими приемами психоанализа, сколько соз­дание в системе «врач-больной» некоего специфического эмоциональ­ного отношения, а далее он подчеркивает: «Эта проблема встала пе­ред Фрейдом, как только он начал практиковать катартический ме­тод.... он обнаружил, что восстановление забытых воспоминаний (осо­знание вытесненного — Ф. Б.) оказывает лечебное действие толь­ко в том случае, если оно сопровождается «эмоциональным от- реагированием». Впоследствии, после разработки метода свободных ассоциаций, упор был сделан на роли интерпретаций: осознание па­циентом значения его симптома должно было повлечь за собой исчез­новение последнего. Фрейд, однако, скоро заметил, что эффективность интерпретации зависит от того, как переживается больным в аффективном плане его отношение к аналити­ку» (подчеркнуто нами — Ф. Б.). А далее Л. Шерток с грустью — и не без основания — замечает, что при всей важности идеи эмоцио­нального отношения этот термин — «отношение», «трансфер» — «ос­тается одним из самых темных в теории психоанализа. И в лечении, и вообще в психической жизни все, что касается проблемы аффекта, нам еще очень плохо известно» [16, 163].

Мы оказываемся, таким образом, подведенными в начале 80-х гг. к очень своеобразному моменту в истории двух основных конкуриру­ющих течений в теории бессознательного. Психоанализ в наши дни является как бы «обезглавленным» — иначе, менее резким словом, трудно определить шок, вызванный в нем отказом от его многолетней опоры на представление, по которому наилучший способ выявления вытесненного (и устранения клинического синдрома) — это раскры­тие перед больным символической природы того феномена, которым это вытеснение замещается.

А что касается теории установок, то здесь возникает более слож­ная ситуация, которой мы до сих пор намеренно избегали касаться. Речь идет о споре, который на протяжение уже долгих лет идет в школе Д. Н. Узнадзе по поводу того, неосознаваема ли психологиче­ская установка всегда или же наряду с установками неосознава­емыми существуют также установки осознаваемые. Сейчас же мы хо­тели бы высказать гипотезу, которую уже сформулировали однажды [18] и согласно которой установки осознаваемые не только сущест­вуют, но переход их в установки неосознаваемые (и наоборот) — это главное в их динамике и судьбе, без чего эти динамика и судьба вряд ли вообще могут осуществляться.

Согласно этой гипотезе, события развертываются, примерно, так (по крайней мере, в тех случаях, когда невозможность реализации установки вызывает клинический или субклинический эффект).

После того, как разыгрался вполне осознаваемый «пролог» пони­жения значимости того, что было субъектом утрачено, того, что при­чиняло ему боль, словом того, что психически его травмировало, на­ступает либо «обесценивание», забвение травмы (психологическая защита сработала), либо, напротив, этот этап оказывается безрезуль­татным. В последнем случае возникает как бы второй этап защиты — этап «замещающих» семантических структур, примеры их мы уже приводили выше. Если же и эта фаза (связь которой с инициировав­шим ее, исходно, травмировавшим событием осознается уже значи­тельно слабее) не достигает цели, то возможность спонтанной осозна­ваемой защиты субъекта как бы исчерпывается и в его распоряжении остается только одно средство — вытеснение. Так и рождается не­осознаваемая психологическая установка, самому зарождению которой предшествуют напряженные попытки субъекта преодолеть действие исходной травмы.

Возможно, повторяем, конечно, что так дело происходит в слу­чае только клинически звучащих психологических установок, сопровождаемых развитием тех или других мер психологической за­щиты. В таком случае приведенная выше схема имеет только ограни­ченное значение, но, тем не менее, представляется, что для клиниче­ских процессов, развивающихся под влиянием психологических фак­торов, она во многом типична.

Однако, какова судьба психологической установки, ставшей неосознаваемой? Здесь намечаются пути ее дальнейших трансформа­ций, говорящие о глубоком качественном своеобразии решения этого вопроса с позиций школы Узнадзе.

Психоанализ сам отказывается в наши дни, как мы это видели выше, от своего классического метода «интерпретации». А что же приходит ему на смену? По остроумному выражению одного из соав­торов настоящего тома В. С. Ротенберга, симптом исчезает не пото­му, что субъект осознает его символическое значение, а, наоборот, субъект осознает символическое значение симптома потому, что он выздоравливает. Но вследствие чего же происходит его выздоровле­ние и освобождение от вытесненного? Чтобы ответить на этот послед­ний вопрос, мы позволим себе небольшой экскурс в теорию человече­ского общения.

Органическая включенность эмоционального, эффейтивно-чувст - венного аспекта в процессе общения заостряет вопрос о существую­щей у человека неодолимой потребности находиться с окружа­ющим миром не только в связи смысловой, но и в определенных эмо­циональных отношениях. На ранних фазах онтогенеза подобные чув­ственные связи составляют основу общения с окружающим, в то вре­мя как у взрослого, наряду с ней, существует и рационально-логиче­ский аспект общения. Последний может у взрослого даже преобла­дать, но предпосылки и, главное, стремление к активному, не­посредственно чувственному взаимодействию с окружающим, и преж­де всего, с окружающим миром людей, потребность во вклю­ченности в этот мир у взрослого также, конечно, сохраня­ется. Вспомним хотя бы трагедию Раскольникова из романа Ф. М. До­стоевского «Преступление и наказание», возникшую именно из-за разрыва его чувственных связей с другими людьми, из-за его «отчуж­денности» от других людей, — и таких примеров и классическая ли­тература, и жизнь дают бесконечно много.

Учитывая, какое большое значение имеет для душевного здоровья человека его нормальная включенность в систему эмоциональных контактов с другими людьми, легко понять огромную терапевтическую ценность подобных контактов. Эмпатия, сочувствие, сопереживание являются факторами, которые более всего способствуют эмоцио­нальной интеграции человека с миром, восстановлению его нарушенных чувственных связей с окружающим. Поэтому там, где речь идет о лечении нефармакологическом и нехирургическом, там, где в центре клинической картины — синдромы преимущественно функциональные (истерические, фобические и др.), можно почти все­гда видеть, как эти нарушения редуцируются, тускнеют по мере уг­лубления эмоционального контакта, создающегося между врачом и больным и устраняющего ту «внутреннюю напряженность», ту атмо - сферу одиночества, покинутости, которая почти всегда скрыто питает подобные симптомы.

Означает ли все это приближение в какой-то мере к трактовкам психоаналитиков, подчеркивающих роль эмоциональных отношений в психоаналитической ситуации, как главного фактора терапевтическо­го процесса? Да, безусловно, но в еще большей степени это означа­ет возвращение к гораздо более ранним настойчивым призывам цело­го ряда выдающихся русских и грузинских гуманистов, терапевтов и философов, которые еще в конце XIX — начале XX вв. указывали, вслед за Л. Н. Толстым, Ф. М. Достоевским, А. П. Чеховым, на роль «стремления к благу больного», на «бережение больного», на «лю­бовь» к больному, на необходимость «жалеть» больного как на «глав­ную силу», на которую должен опираться врач.

Поддержка такого понимания требует со стороны психоаналити­ков большого мужества, потому, что оно бросает вызов неоправдан­ным претензиям психоаналитического профессионализма. Ведь за этим пониманием довольно отчетливо обрисовывается мысль, что весь почти вековой путь психоакализа может завершиться идеей, звучав­шей неоднократно и вне какой бы то ни было связи с психоанализом,

— идеей о том, что главная сила психотерапевта в... человечном от­ношении к больному, в его желании исцелять, в «сердечности» связей, которые возникают между ним и больным. При наличии этой аффек­тивной тональности осуществится и лечебный эффект (и что самое обескураживающее для профессионалов) — относительно независимо от того, какая методика, какая техника будет применена терапевтом. А не будет этой тональности, не произойдет и исцеления, сколь бы глубоким ни было теоретическое осмысление врачом сложных зако­нов психической жизни человека, ибо одного только теоретического понимания болезни при попытках психологического воздействия (на человека!), по-видимому, принципиально недостаточно[105].

В заключение хотелось бы отметить следующее.

Мы пытались оттенить различия между объяснениями психотера­певтических эффектов, которые даются советскими и западными ис­следователями. Естественно, возникает вопрос: нет ли среди различ­ных направлений западного психоанализа более близких к нашим представлениям? Отвечая, нельзя не указать на концептуальный под­ход, который связывает психотерапевтические сдвиги прежде всего с


Особенностями процессов общения, происходящих в малых социаль­ных группах. Это — «динамическая» психиатрическая концепция, раз­рабатываемая Г. Аммоном и его школой[106].

Подчеркивание важности социальных факторов формирования сознания; решительное отклонение бытующих поныне в западно-гер - манской психиатрии представлений о генетической предопределенно­сти агрессивности человека; акцент на особой зависимости черт лич­ности от рано возникающих эмоциональных связей между ребенком и микрогруппой, в состав которой он входит; и, соответственно, стремление не столько расшифровывать в условиях психотерапии символику синдромов, сколько добиваться на основе контакта с боль­ным его эмоциональной интеграции со всем окружающим его реаль­ным миром — вот основные черты, характерные для направления, созданного Г. Аммоном. Они, несомненно, не тривиальны для совре­менного психоанализа и во многом перекликаются с идеями, защи­щаемыми советскими учеными.

И вторая мысль.

Хорошо известно, какой разрушительной силой обладает слово, несущее тягостную, трагическую информацию, и мы представляем себе патофизиологические и биохимические механизмы таких воздей­ствий. Но знаем ли мы, как, подчиняясь каким закономерно­стям стимулируют психологическую и физиологическую защиту сло­ва противоположного регистра, слова, говорящие об эмпатии, слова, преодолевающие чувство одиночества, углубляющие свя^ь человека с миром? Утверждать это было бы иллюзией.

К этому надо добавить, что более широкое использование в кли­нической практике идей «сочувствия», «добра», «любви» — это от­нюдь не отказ от научного подхода к проблеме этих нравствен­ных и философских категорий. Напротив, это подъем их проблемати­ки на новый, более высокий теоретический уровень. Это — прида­ние подобным категориям необычного для них клинического и психо­физиологического смысла.

Но здесь мы касаемся вопросов, рассмотрение которых уже явно выходит за рамки задач настоящей монографии, посвященной вопро­сам теории бессознательного, а не психотерапии.

А в заключение пусть мне будет дозволено завершить эту статью фра - вой, сказанной одним из наших французских оппонентов (Ш. Бриссе) мно­го лет назад при завершении нашей с ним дискуссии по проблеме бессозна­тельного: «Я полагаю, что каждый из нас должен остерегаться думать, что только он располагает научным методом. Девизом Маркса было: ,,De omni­bus dubitandum“. Этот девиз предостерегает против догматизма, за которым скрывается призрак всемогущества науки, это неизбежное перевоплоще­ние нарциссизма знания» [17].

Если мы вспомним еще раз, как неимоверно сложна проблема бессознательного и что мы делаем в ее разработке лишь самые пер­вые и весьма пробные шаги, то скромность, к которой призывает при­веденная цитата, обрисовывается как важнейшее условие успеха на этом нелегком пути.

PSYCHOLOGICAL SET AND EMOTIONAL SIGNIFICANCE

F. V. BASSIN

Institute of Neurology, USSR Academy of Medical Sciences, Moscow SUMMARY

Two principal approaches to the problem of unconscious mental activity (the unconscious, „unconscious mental“), current in present-day literature are discussed: (a) the negative point of view denying the existence of this form of mental activity, and (b) the positive view recognizing the reality of this problem - It is emphasized that the latter view prevailed at the Tbilisi sym­posium (1979) at which various theoretical considerations and experimental arguments were adduced in its favour. Further, the author overviews evidence suggesting the active role played by the unconscious in: a) processing of consciously and subconsciously perceived information; b) the formation of conscious speech statements.

TThe second part of the paper deals with two questions: a) the role psycho­logical sets play when the individual is temporarily unaware of his experi­ences owing to the switch of his attention to a content of greater significance to him (the phenomenon of „repression“,- b) the change—under the influence of the experience repressed from the sphere of conscious awareness — of the (emotional) significance of elements of the outer or inner world consciously- or unconsciously perceived by the subject (the phenomenon of „compensato­ry“ hierarchy of values or „substituting“ psychological sets).

In conclusion attention is paid to the growing scepticism (even in the West) toward the traditional psychoanalytic conception according to which 1he disappearance of disturbances is ascribed to the insight into the symbol­ic meaning of these disturbances. Emphasis is made on the leading role play­ed in the psychotherapeutic process by the specific relation taking shape between the patient and the therapist (empathy). It is suggested that the feel­ings of loneliness, abandonment, and emotional disintegration with respect to the outer world gives rise to a chronic nervous stress in the patient, the re­duction of which leads to an attenuation and gradual removal of all other psychopathological syndromes.

-ЛИТЕРАТУРА

1. В - И - ЛЕНИН, Полное собр. соч., изд. 5-е, М-, 1961, 112.

2. БАССИН Ф. В., РОЖНОВ В - Е-, РОЖНОВА М. А., Коммунист, 1972, 2.

[ 3. Психология и медицина (материалы к симпозиуму). Ин-т психологии АН СССР, М., 1978.

4. ЛОМОВ Б. Ф., Психологический Журнал, 1982, 6.

5. БАССИН Ф. В-, Проблема бессознательного, М., 1968, 385.

6- ROHRACHER Н-, Die Arbeitsweise des Gehirns und psychischen Vorgänge, München, 1967, S. 164—165-

7. ВЫГОТСКИЙ Л - C., Психология искусства, M., 1965, 94-

8. В. И. ЛЕНИН, Соч., т. 14, 231.

9. ГЕОРГИЕВ Ф. И-, Противоположность гегелевского и марксистского понимания фи­зиологического, психического и логического. В КН.: «Тодор Павлов»* Юбилейный сборник* Болгарская Академия наук, София, 1961, 122.

10. WUNDT W., Beiträge zur Theorie der Sinneswahrnehmung, Leipzig, 1862. Цит. no Hart­

Mann E. Philosophie des Unbewussten - Berlin, 1876.

11. Les attitudes (symposium). Paris, 1961.

12. РОЗЕНБЛАТТ Ф-, Принципы нейродинамики, М., 1965 (перев с. англ. яз.).

13. Впервые термин «оттеснение» был применен, насколько нам известно, P. M. Самсоно­

Вым (см. сб.: Соц. идеология и психика. Ереван, 1970), но затем этот автор от его использования отказался.

14. L’inconscient, VI Colloque de Bonneval, Paris, 1966, p- 47.

15. VIEDERMAN, S. Confrontation, №3, 1980, p. 24—25.

16. БАССИН Ф. B-, Вступ. статья к кн.: Шерток «Непознанное в психике человека», М-,

1982, 163 (перев. с француз, яз.)

17. Цит. по: Ф. В - Бассин. Проблема бессознательного, М., 1968, 459.

18. БАССИН Ф. В., К проблеме осознавемости психологических установок. В сб.: Пси­

Хологические исследования, посвященные 85-летию со дня рожд. Д. Н. Узнадзе, Тбилиси, 1973, 45—51.