Книги по психологии

ЛАКАН: ВОЗРОЖДЕНИЕ ИЛИ КОНЕЦ ПСИХОАНАЛИЗА?
Б - БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ ПРИРОДА. ФУНКЦИИ МЕТОДЫ ИССЛЕДОВАНИЯ

Н. С. АВТОНОМОВА

Институт философии АН СССР, Москва

Жизненный и творческий путь Жака Лакана уже завершен, од­нако Лакан и поныне не принадлежит всецело истории: споры о нем продолжаются, и уже одно это свидетельствует о незаурядности, свое­образии его творческой личности. Он был ученым и «шаманом», по­этом и математиком, актером и философом. В нем сосуществовали, но постоянно спорили между собой разные люди, один из которых вел семинар, публиковал свои работы, сначала устно произносившиеся (так возник и сборник «Тексты»[18], сделавший его знаменитым), созда­вал школу и строил здание концепции, напоминавшей своей величест­венной бессистемностью индийский храм, а другой отличался стра­стью к эпатированию, шокингу, которую не всегда могли объяснить даже преданные ученики, — это приводило к ситуации перманентно­го раскола французский психоанализ, а его самого — к одиночеству. Нельзя не видеть, что своеобразие личности многое объясняет и в те­оретических построениях Лакана, и в дальнейшей судьбе его идей, оказавших большое влияние на целое поколение французской интел­лигенции.

Подобная личность могла проявиться лишь в своеобразной об­становке, на определенном этапе развития французской философской и научной мысли. Кризис субъективистских мыслительных схем вы­звал объективную потребность в научном знании о человеке. Этому требованию эпохи следует и Лакан, пытаясь сделать психоанализ на­укой, освободить знание о бессознательном от иррационализма, субъ­ективизма, психологизма. Однако осуществись этот замысел оказалось далеко не просто. В поисках метода Лакан отказывается как от ор­тодоксальных трактовок знания о бессознательном, ориентирующихся на медицину, биологию и физиологию, так и от «неортодоксального» англо-американского неофрейдизма, считая его модель психики праг­матической, направленной на приспособление больного к социальному окружению любой ценой. Образцом, альфой и омегой научности стала для Лакана гуманитарная наука структурно-семиотической ориента­ции (особенно этнология, лингвистика), а также логика и математика. Именно в методах структурного анализа Лакан видит средство она­учивания психоанализа. Однако область наличных знаний о бессозна­тельном оказалась недостаточно развитой, не подготовленной для сколько-нибудь строгой формализации (для Лакана формализация — это синоним научности), а принципиальная аисторичность структура - листского метода заведомо исключала некоторые, быть может, более эффективные для анализа бессознательного, возможности. Вследствие всего этого лакановский психоанализ и был обречен на «недонауч - ность», непоследовательность и на восполнение этой нехватки научно­сти другими, вненаучными, средствами. Судить об этом мы можем и по теории, и по практике Лакана.

Основные идеи Ж. Лакана уже были освещены в нашей философ­ской литературе[19], и потому мы вкратце остановимся здесь лишь на самом главном, отвлекаясь от этапов становления его идей, от перио­дизации лакановского творчества.

1. Бессознательное сконструировано как язык. Это — определяющий тезис. Предполагается, что по особенностям язы­ка, речи больного (повторы, «сгущения», «смещения», умолчания) можно, независимо от его воли и сознания, судить о тех событиях его жизни, которые были вытеснены и забыты, превратившись в симпто­мы болезни. В языке шифруется болезнь, но в языке осуществляется и излечение. Работа с языком — восстановление пропущенного и рас­путывание запутанного — позволяет врачу построить на месте преры­вистого, клочковатого рассказа больного связную и упорядоченную историю, а больному — признать эту историю своей и соответствую­щим образом перестроить свой образ и поведение.

2. Бессознательное субъекта — это речь Друго­го. Бессознательное предстает как абсолютное другое, инаковое по отношению к «я», сознанию, субъективности, как то, что действует на «другой сцене». Инаковое здесь не внутреннее (тайники души) и не внешнее (механически давящее), оно должно быть помыслено вне оп­позиции внутреннего и внешнего (один из лакановских образов бессо­знательного — лента Мёбиуса, лишенная верха и низа, внутреннего и внешнего). Бессознательное есть, однако, такое Другое, которое спо­собно «говорить», то есть проявлять себя в дискурсивном, структури­рованном виде. Бессознательное есть то в субъекте, что без его ведома структурировано Другим — культурой, языком.

3. Реальное — воображаемое — си м в олическое (у Фрейда триаде, примерно соответствует «вторая топика»: id, ego, superego). Эта триада связана с предыдущим тезисом. Другое— это и есть символическое, это порядок (языка, культуры), объективная структурирующая сила, господствующая и над реальным (оно у Лака­на «вне игры»), и над воображаемым. Если символическое—это культур­ное, объективное (и доступное объективному познанию), универсальное, безличное, то воображаемое — это своего рода индивидуальная вариация символического—субъективное, иллюзорное, организованное вокруг «я».

4. Означающее есть то, в чем объективно представлено сим­волическое. Это срез языка, который одновременно и материален (эта материя может быть акустической, графической и т. д.) и формален — лишен смысла. Смысл означающего — означаемое — вытеснен, он про­являет себя лишь косвенно, в «игре» означающих (ведь и буква, и да­же слово сами по себе лишены смысла, они приобретают смысл, вхо­дя в структуру фразы). Объективность познания означающего есть степень его формализованное™.

5. Десубъек. тивированный субъект есть то, что «вклю­чено в систему, но исключено из игры», то, что одно означающее пред­ставляет другому означающему, — связка в отношениях между озна­чающими, между означающим и означаемым, между реальным, вооб­ражаемым и символическим. Такой субъект лишен самодостаточно­сти, он выступает как функция детерминирующих его факторов — «Другого», «символического», «означающего».

Вся эта система понятий, связанных круговыми определениями, скрепляется в единство языком. Бессознательное, обнаруживающее се­бя как «речь Другого», как символический Порядок, как игра означа­ющих, раскрывается только через язык. Эта широко понимаемая ана­логия между языком и бессознательным позволяет, как полагал Ла­кан, ухватывать позитивную определенность бессознательного, объек­тивно интерпретировать ее^.

Очевидно, что установка на научное познание предполагала вы­явление объективных структур бессознательного, а затем формализа­цию структурированных содержаний психического. Однако в самой практике психоанализа трудно было найти опору для подобных уст­ремлений к научности. Одно дело — работа Лакана-теоретика, другое дело — работа Лакана-практика: чем последовательнее удавалось, скажем, структурировать и формализовать психоаналитический опыт в одних его аспектах, тем очевиднее проступали в этом опыте все те ми­стические, фантастические, интуитивные моменты, которые изгонялись за пределы теории; чем строже становился «язык» бессознательного на одном полюсе, тем весомее оказывались несводимые к языковым проявлениям слои бессознательного на другом полюсе, а при насиль­ственном натягивании языка (метода) на бессознательное (объект) и сам язык становился иррациональным, лишался возможности рацио­нализировать бессознательное. То же относится и к практике Лакана: реальная помощь больному, облегчение его страданий, терапевтический эффект игры с означающим не вытекают как следствие из теории и метода работы с бессознательным как с языком (отсюда, кстати, и не­которая неясность относительно того, что же представляет собой те­рапевтическая практика Лакана — «лечение словом» или «лечение мол­чанием», к позднему Лакану, по-видимому, относится, скорее, вто­рое). Терапевтический эффект достигается, таким образом, не благо­даря теории и методу, но как бы вопреки им или независимо от них.

Все это свидетельствует о том, что аналогия между языком и бес­сознательным — основа лакановского онаучивания психоанализа и рационализации бессознательного — может использоваться лишь с оговорками и требует сопутствующего размышления о границах его применения. А пока модель психоанализа как науки, основанная на языке, выступает в виде еще одной метафоры в ряду других мета­фор — вслед за биологической, энергетической метафорикой, которой в духе своего времени пользовался Фрейд[20].

По-видимому, все это в какой-то степени понимал и сам Лакан. Отсюда — и «темный» стиль Лакана, ставший притчей во язььцех. Можно предположить, что лакановская темнота — это не столько «поза» или «мода», сколько признание неразрешенности (или неразрешимо­сти) главной задачи, намек на не поддающиеся рационализации слои бессознательного и методы работы с ним в психоаналитическом се­ансе.

Лакановская теория и лакановская практика не находили опоры друг в друге. Лакан попытался опереться на нечто третье — на соз­данную им школу[21], которая должна была стать рупором его идей и цитаделью борьбы с догматизмом официального психоанализа. Со­здание школы не было внешним фактом, безразличным к судьбе соб­ственно теоретических его идей: она была нужна Лакану как поддер­жка, как способ взаимоувязывания того, что не согласовывалось внут­ри него самого. Однако школа не стала средством разрешения проти­воречий, не разрешенных в его собственном творчестве: учитель ока­зался глубже и тоньше многих своих учеников, догматизирующих и абсолютизирующих осколки его противоречивой мысли.

Так, одни ученики видят зерно истины в Лакане «светлом» (дис­курсивном, рациональном, логизирующем) и пытаются привести все содержание лакановской мысли к ясности и логичности или — что еще хуже — представить лакановскую концепцию как единоличное воплощение научности современного психоанализа. Другие ученики Лакана видят зерно истины в Лакане «темном», в мистическом опы­те, таящемся под покровом схем и формул. По сути вся проблемати­ка противоречивого единства теории и практики Лакана обсуждается в двух руслах: с одной стороны, это вопрос о том, какова теория Ла­кана, можно ли считать «лаканизм» научным или нет (если нет, то здесь большой спектр возможных ответов с акцентами на религии, ми­фе, искусстве, морали, политике и проч.), с другой стороны, это воп­рос о том, какова практика Лакана, можно ли считать ее авторитар­ной или, напротив, антиавторитарной в отношении к пациентам, кол­легам, обществу? Конечно, оба направления неизбежно пересекаются, то или иное решение вопроса о теории Лакана небезразлично для оценки его практики, и наоборот. Споры по обоим вопросам приходят в конечном счете к решениям в языковой плоскости: так, спор о Ла­кане научном или ненаучном, «светлом» или «темном», рациональном или иррациональном упирается в проблему двойственности символиче­ского (символ «алгебраический» или символ «мистический»), а спор о Лакане авторитарном или антиавторитарном упирается в проблему интерпретации основных идеологических функций языка (язык как средство отчуждения или язык как средство освобождения человека).

А теперь попытаемся почувствовать накал страстей и представить себе ожесточенные баталии, бушевавшие вокруг лакановского насле­дия в последние годы его жизни и после смерти. Одна за другой вы­ходят статьи, памфлеты, книги. По одним только их названиям можно судить об их полемической заостренности: «Сыновья Фрейда устали», «Жизни и легенды Жака Лакана», «Психоаналитические машины», «Психоанализ — мать и шлюха», «Судьба, столь печальная», «Он вас не отпустит» (речь идет о психоанализе), «Теория как вымысел» и пр.[22]

Роспуск Лаканом своей школы и попытка организации новой школы[23] лишь обострили эту борьбу.

Трудно было подумать, что один из некогда активных участни­ков лакановского семинара, приобретший репутацию человека, солид­но владеющего методами структурного психоанализа, некто Франсуа Жорж, сотрудничавший вместе с Сартром в экзистенциалистском жур­нале «Тан модерн», тайно и не без умысла проникший «в стан вра­гов», подложит под здание лаканизма бомбу столь большой взрывча­той силы. Вышедший в 1979 году памфлет Ф. Жоржа[24] с остроумием и не без ехидства высмеивал секту лаканистов на основании личного опыта. Общее критическое содержание памфлета вполне укладывает­ся в схемы экзистенциалистской полемики со структурализмом (лю­бые «объективистские» способы постижения человека объявляются не­аутентичными, а признание существования бессознательного как силы, управляющей человеком, — отчуждением, нарушением постулата о безграничной человеческой свободе), однако в нем очерчивались и но­вые моменты старого спора.

í Основные понятия лакановской концепции, — считает Ф. Жорж,—это своего рода «а-концептуальные» (термин Ж-A. Миллера) определения, недоступные ни трезвой критике, ни экспериментальной проверке. Они вводят нас в сферу двусмысленности как методического принципа. Этот лакановский эзотеризм— не невинная игра, поскольку он скрывает внут­ренний «порядок», выступающий (в соответствии с игрой смыслов француз­ского термина „ordre“) и как «принуждение». И порядок, и принуждение —это, согласно Ф. Жоржу, — не только внутренние моменты теоретиче­ской концепции Лакана, но и реальные силы, которые необходимы Лакану для поддержания определенной структуры власти, для отбора посвящен­ных и изгнания непосвященных.

Казалось бы, — продолжает Ф. Жорж, — формалистическая трак­товка основных лакановских понятий, и, прежде всего, понятия оз­начающего, должна заведомо исключать всякий мистицизм. Одна­ко «обожествление» означающего, преувеличение роли означающе­го в человеческой судьбе и упование на формализацию означающего как единственное условие научности психоанализа как раз и ведут к мистицизму, а затем и к собственно религиозным интерпретациям. Формализованная и потому даже аскетичная интерпретация челове­ка как «говорящего существа», человеческого желания как бесконеч­ного и асексуального, человеческого языка как бесплотного, оторван­ного от живого чувственного опыта, делает Лакана скорее последова­телем Оригена и христианских мистиков, нежели наследником мысли Фрейда[25]. Психоанализ оказывается, по Ф. Жоржу, не механизмом снятия невроза, но механизмом «продолжения невроза другими сред­ствами» — путем создания квази-религиозных сект и проповеди иде­ологических догм.

Филиппики Ф. Жоржа вызвали сложные чувства не только в ду­шах правоверных лаканистов. С одной стороны, не замечать очевид­ных изъянов лакановского подхода к бессознательному было просто невозможно. С другой стороны, слишком многое в памфлете напоми­нало действия осла, лягающего умирающего льва, и уже одно это об­стоятельство окрашивало все перипетии дальнейшего спора. Один из наиболее резких отзывов на памфлет Ф. Жоржа принадлежит перу К. Клеман[26]: хотя период увлечения лакановской мыслью остался для нее позади, она в принципе не может согласиться с трактовкой лака­новского наследия Ф. Жоржем.

Ответ Клеман на острый памфлет Жоржа выглядит внешне ре­спектабельно и спокойно. Искушенная в тонкостях публистической полемики, К. Клеман прибегает к незамысловатому, но эффектному литературному приему: по форме ее книга представляет собой как бы попытку объяснить дочери — человеку другого поколения, — чем бы­ли для предшествующего поколения Лакан и его школа. Клеман мыс­ленно возвращается к этапам творческой биографии Лакана, успев­шего при жизни стать «легендой», подчеркивает противоречивость era интересов и занятий. Многие замечания К. Клеман по адресу лака­новского психоанализа по видимости сходны с упреками Ф. Жоржа,, однако основные акценты в обоих случаях расставлены по-разному. Лакановский авторитаризм дозволяет религиозной секте учеников - лишь одну любовь — любовь к Мэтру, — считает Ф. Жорж. Нет, Ла­кан, как всякий крупный мыслитель, учил любви в высоком философ­ском смысле, и этот урок — едва ли не главное, что остается в душе бывших учеников, даже тогда, когда они уже успели разочароваться в его идеях, — возражает К. Клеман. Критика Ф. Жоржа упускает из виду духовные поиски Лакана, не учитывает ситуацию трудного рождения знания, сводит внешние перипетии лакановской судьбы к желанию властвовать. К. Клеман пытается представить те же собы­тия как боренье духа, как поиски человека, по-новому, почувствовав­шего требования эпохи в решении ряда познавательных проблем, но осужденного на полунаучность.

К. Клеман — не новичок в области психоанализа. В вышедшей не­сколькими годами раньше книге «Сыновья Фрейда устали» (1978)' она рисует острый, не лишенный сатирических красок социологиче­ский портрет современных психоаналитиков (подразумевается здесь прежде всего школа лаканистов, хотя прямо о Лакане речь не идет). «Сыновья Фрейда» — психоаналитики — это своего рода нувориши в области беллетризма и высокого интеллектуализма: они «устали» от своей трудной' профессии и стыдятся честного ремесла — лечить людей; они ищут более респектабельных форм самоосмысления и са­мовыражения. Психоаналитику более импонирует роль изгоя, отвер­женного, чья социальная миссия заключается в разрушении системы,, в которую он оказывается включенным[27], либо, что гораздо характер­нее, роль творца в сфере изящной словесности, или беллетриста (тем более, что повседневное общение с гениальным творцом — бес­сознательным — дает много яркого материала). Вопрос только в том,, в каких формах словесности следовало бы запечатлевать речь бессо­знательного: во всяком случае романический жанр, наиболее часто используемый психоаналитиками для этого, не подходит, ибо никакой сон, никакой фантазм не рассказывается в столь ритуализованной и конвенциональной форме[28]. Даже лучшие книги по психоанализу, — сетует К. Клеман, — напоминают слоеное пирожное: слой клиники, слой иллюстративного материала, слой художественной словесности по случаю и т. д. Клеман предлагает свое, полушутливое объяснение страсти психоаналитиков к беллетризму. Психоаналитик, вместе с уче­ным и литератором, путешествуют по той пограничной области, кото­рая отделяет в любом обществе норму от патологии. Все трое стано­вятся контрабандистами, которые перевозят социально опасный, «за­прещенный» товар, находя те или иные социально приемлемые фор­мы его обращения. Бок о бок с ученым и с литератором, подражая им, в особенности последнему, работает и психоаналитик, который пе­ревозит чужие слова и мысли в языке бессознательного и затем рас­шифровывает их. Таким образом, для К. Клеман, в отличие от Ф. Жор­жа, деятельность психоаналитика сродни скорее художественной, не­жели религиозной деятельности. (Ёпрочем, такой позиции К. Клеман придерживалась не всегда; люди, следившие за скачками в эволюции взглядов К. Клеман, конечно, поостерегутся предсказывать очередной поворот в ее суждениях и оценках).

Почему же вообще оказывается возможным такой разброс мнений в оценке психоанализа: с одной стороны, психоанализ как наука, с другой стороны, психоанализ, как религиозная или художественная де­ятельность? Очевидно, что в психоанализе есть нечто, допускающее различные интерпретации, но все же что в нем важнее — научно фор­мализуемое, мистически невыразимое или выразимое, но не научны­ми (допустим, художественными) средствами? Важное уточнение по этому вопросу мы находим в работе В. Декома «Двусмысленность сим­волического»[29].

Проблема символического всегда была очень важна для Лакана. Символическое — это главная детерминация человека, это сфера наи­более аутентичных его проявлений; возможность объективации и структурирования сферы символического выступает как условие воз­можности науки о человеке вообще. При этом сфера символического предстает у Лакана как нечто единое, как некий символический По­рядок, доступный формализации в духе К. Леви-Стросса. Единство это скрывает, однако, различные и даже взаимопротивоположные зна­чения термина «символ»: одно дело — символ «алгебраический», дру­гое дело — символ «мистический». Если соотнести оба типа символа с языковым выражением, то символ в первом значении есть нечто, надъязыковое (если речь идет и в самом деле об алгебраических сим­волах) или же собственно языковое, во всяком случае это символ-кон­венция, символ-результат социального установления, пусть даже и не осознанного, а символ во втором смысле есть нечто доязыковое, до - вербальное, это источник символизации, творческой деятельности со­знания вообще. Таким образом, все заботы Лакана и его учеников об объективации и формализации означающего относятся к сфере симво­ла «алгебраического», а все, что остается за рамками рационализации

— интуитивное, фантастическое, «ненаучное», — относится к сфере символа «мистического». Подобная недорасчлененность сферы симво -


.лического в психоанализе обусловлена его теоретической незрелостью, при которой строгая дифференциация значений термина «символиче­ское» и однозначный выбор того или иного значения оказывается преждевременным и потому трудно выполнимым требованием[30].

Все споры о научности психоанализа происходят не в вакууме, а в определенном идейном контексте. Это обусловливает наличие по­стоянного идеологического и политического фона при обсуждении всех проблем психоанализа, его теории и практики, а подчас и выдвиже­ние на первый план вопросов, связанных с соотношением сил, с гос­подством и подчинением. Крах голлистских идей сильной власти и ав­торитарного режима, кризис экономической модели патернализма, все более обнаруживающие себя явления манипулирования сознанием, призрак грозящей инфляции — все это приводит к реанимации пра­вых тенденций в политической жизни общества, к господству в соци­альной мысли «новых правых» тенденций, к концу очередных либе­рально-буржуазных иллюзий. Специфику этой ситуации необходимо учитывать, когда мы стремимся понять сложность позиций в спорах о Лакане, вышедших за рамки собственно психоаналитических проблем. Таковы были споры и на Тбилисском симпозиуме 1979 года, где даже либеральная позиция французских интерпретаторов Лакана была иде­ологически крайне заострена и выступала в своем политическом об - личьи. Конечно, споры о том, кому — «правым» или «левым» лучше служит лакановский психоанализ, начались не здесь. Так, некоторые представители новых правых, например, Г. Лардро и К. Жамбе ус­матривали у Лакана культ сильной личности (и здесь они вполне мог­ли бы, заметим, сослаться на знаменитую венсанскую речь Лакана перед некогда бунтовавшими студентами[31]). Напротив, представители либеральной интеллигенции склонны видеть в лаканизме протест про­тив репрессивной машины государства и авторитаризма в человеческих отношениях.

Характерно, что основные аргументы и в этом споре черпаются опять-таки из языковой области. Как правило, позиция тех, кто видит в лаканизме воплощение авторитаризма, опирается на трактовку язы­ка как орудия социального порабощения. Эта трактовка близка экзи­стенциалистской: как известно, Ж.-П. Сартр считал язык частью ове­ществленного «практико-инертного» мира и одним из условий челове­ческого отчуждения[32]. Противоположная позиция — трактовка психо­анализа как средства освобождения индивида от репрессивного обще­ства — подкрепляется аргументацией, согласно которой язык есть не­кое неотчуждаемое «базисное» явление; если надстроечные структуры выступают как механизм «порабощения», то «базисность» неотчужда­емо присущего, врожденного каждому индивиду языка воспринимает­ся как средство избавления от «господ, богов, тиранов». Различные варианты этого подхода представлены в докладах ряда французских участников Тбилисского симпозиума — С. Леклера, Э. Рудинеско, Р. Мажора, несмотря на все нюансы индивидуальных различий меж­ду их позициями[33].

FTaK, С. Леклер виртуозно и вполне в лакановском стиле продемон­стрировал игру означающих в психотерапии, аргументируя в терминах психоанализа один из главных тезисов всей современной буржуазной философии: самое важное в человеке—не сознание или разум, но язык и те­ло, они сходны своей расчлененностью (этимологически, настаивает С Леклер, слово «секс» восходит к латинскому „sectus“ —расчлененный, разделенный). Соответственно освобождение тела через освобождение язы­ка, овладение языком как неотчуждаемой символической собственностью и есть средство более общего социального освобождения. Вряд ли нужно особо доказывать, что при этом воспроизводятся и некоторые весьма зыб­кие аргументы фрейдо-марксизма.

Итак, споры о психоанализе как теории (наука или не наука), равно как и споры о психоанализе как практике (авторитарная или антиавторитарная) оказываются во многом логомахией — борьбой, ведущейся вокруг языка и средствами языка. Помогает ли нам, одна­ко, осознанное учетверение термина «язык» (в одном случае язык (точнее — символ) «алгебраический» или «мистический», в другом слу­чае — язык «отчуждающий» или «освобождающий») разрешить из­начальную лакановскую антиномию между теорией и практикой пси­хоанализа, между исследованием бессознательного и терапевтическим управлением им? Лишь отчасти, ибо в стороне все же остается за детализацией позиций главное: область единства теоретического и практического в психоанализе как область ДЕЙСТВЕННОСТИ СИМ­ВОЛИКИ (термин К. Леви-Стросса) — в ней коренится условие воз­можности психоанализа как специфической деятельности, связанной одновременно и с пониманием и с практическим преобразованием, ле­чением. Между теорией и практикой психоанализа есть связи, но они более тонкие и вместе с тем более реальные, нежели те, которые дает нам вычленение языковых аспектов того и другого.

Внеязыковая сфера властно входит в отношения между врачом и пациентом в форме знаменитой проблемы трансфера. Ф. Рустан ут­верждает даже, что «психоанализ возник из попыток построения тео­рии весьма специфического опыта, связанного с феноменом трансфе­ра»[34]. Трансфер — это перенос на врача в рамках психотерапевтиче­ской ситуации патогенных эмоций больного, относящихся в его исто­рии к каким-то другим лицам (как правило, к лицам, облеченным вла­стью, и прежде всего — родителям). Этот перенос позволяет больному вновь пережить эти эмоции, а затем, совершив определенную внутрен­нюю работу (в ней участвует не только рефлексивное сознание, но и силы сопротивления сознанию, и силы, позволяющие снять это сопро­тивление), освободиться от этих эмоций и от влияния врача, найти в себе способность для дальнейшего самоконструирования. Таким об­разом, конец лечения, как подчеркивали и Фрейд, и Лакан, должен совпадать со «снятием трансфера», с выходом в сферу реальных меж­личностных отношений.

Привлекает внимание тот факт — он много и разносторонне об-, •суждался в спорах о Лакане и лаканизме, — что при обучении буду­щих психоаналитиков (оно происходит путем личного анализа, про­водимого опытным психоаналитиком — «дидактом») такого снятия трансфера и выхода за пределы психотерапевтической сферы не полу­чается. Напротив, конец курса и пожизненное «посвящение» в психо­аналитики блокирует будущему аналитику выход в реальную непсихо­аналитическую ситуацию, по крайней мере, в сфере профессиональ­ной деятельности. Вследствие этого сами психоаналитики подчас ока­зываются людьми с «неснятым трансфером», с бациллой авторитариз­ма в душе, причем речь идет не только о рядовых психоаналитиках, которые почему бы то ни было не преуспели в самоанализе и очище­нии собственного бессознательного, но и о фигурах столь крупных* как Лакан и даже сам Фрейд. Анализ биографии Лакана и судьбы его школы неизбежно прибодил к сопоставлению с биографией Фрейда и судьбой его учеников. Биография основателя психоанализа оказалась при более близком рассмотрении полна мелких ссор и дрязг, споров о приоритете, взаимных уличений в плагиате, кровопролитных битв на идейной и личной почве (не случайно Фрейд называл своих учени­ков «дикой ордой»), вплоть до душевных болезней и самоубийств его учеников, — все эти факты по-новому осветили и образ Фрейда и по­следующую историю фрейдизма[35]. В биографии Фрейда стали видеть отражение дальнейшей судьбы его школы и подтверждение того, что подобная судьба обусловлена самой природой психоанализа; на этом фоне и судьба лакановской школы начинает трактоваться как нечто абсолютно закономерное и даже предопределенное.

В свете этих исканий особое значение приобрели работы Ф. Ру - стана. Не ограничиваясь историческими параллелями и переоценками,, он проводит и эпистемологически обосновывает ряд идей, свидетель­ствующих о резко критическом отношении к лакановскому психоана­лизу. Ф. Рустана характеризует та «эпистемологическая озабочен­ность», которая необходима для анализа реальной проблематики ла - кановского психоанализа и которой, как отмечает Ф. Рустан, как раз и нехватает современным психоаналитикам. Именно поэтому Руста - ну удалось зафиксировать суть проблем психоаналитической теории и психоаналитической практики в их единстве. Ни те, ни другие про­блемы не решаются в языке, — так возражает Ф. Рустан Ж. Лакану.

Сравнивая тезисы рустановской концепции бессознательного с со­ответствующими тезисами программы Лакана, мы обнаруживаем впол­не последовательное расхождение позиций. Можно ли представить бессознательное как язык? Нет. 'Эта аналогия уместна только по отно­шению к сознанию и предсознанию, говорит Ф. Рустан, апеллируя к Фрейду; собственно бессознательное есть некий гипотетический пре­дел мыслимого и сущего[36] — предел, лишенный какой-либо структу­рированности, не говоря уже о языкоподобной дискурсивности. Может ли психотерапевтическая практика сводиться к языковым процедурам, к игре с означающим? Нет, психотерапевтическое отношение врача и пациента не развертывается в языке: язык, речь выступают только как средство, условие возможности[37] трансфера. Можно ли сказать, вслед за Лаканом, что человек есть «говорящее существо» (рагШ - ге)? Можно, если иметь в виду факт подчинения человека порядку означающего; нельзя, если подразумевать при этом, как большинство психоаналитиков лакановской ориентации, что все в человеке определи-


Егся языковыми отношениями[38] и т. д. и т. п. Само эффективное использо­вание языка в психотерапии свидетельствует, по Рустану, о том, что оно опирается на некие более глубокие уровни структурирования,"которые по ^самой своей природе неязыковы и не языком устанавливаются.

Психоаналитическая теория бессознательного зависит, следова­тельно, от опыта, в котором реализуются не только языковые отноше­ния, но и отношения, к языковым не сводимые, например, внушение, гипноз (говоря о роли внушения и гипноза в психоанализе, Ф. Рустан «опирается на работу Л. Шертока[39]^). Открытая к неязыковому опыту психоаналитическая теория не может существовать в виде закончен­ного свода знаний, усвоение которых само по себе давало бы практи­ческий эффект. Каждый новый анализ — это и новая версия теории, и новая практика. Так же «обречен на новизну» и психоаналитик: он не может сказать о себе: «Я — создатель теории», но лишь: «Я есмь теоретизирующий»[40]. Следовательно, и объединение теоретизирующих психоаналитиков в какую бы то ни было организацию со своим уста­вом — это противоречие в определении: психоанализ недогматический может быть только «а-социальным».

Эпистемологическая задача психоанализа, как ее понимает Ф. Ру­стан, заключается в том, чтобы на основе конкретных ситуаций вы­членять общезначимое и вводить в сферу коммуникации то, что, каза­лось бы, недоступно сообщению и передаче от одного лица к другому (именно faкoй нередко представляется «монофемная» речь больного). Это стремление к общезначимому логическому выражению индивиду­ального опыта, к «приручению» иррационального дает психоанализу место в «поле науки». Одцако на нынешней ступени своего развития психоанализ наукой не является. В самом деле, ведь научная теория предполагает возможность выдвижения гипотез и их эксперименталь­ной практической проверки. О какой же научной теории бессознатель­ного можно вести речь, если и общая теория бессознательного (ска­жем, фрейдовская или лакановская), и тем более конкретные «теории», которые аналитик вынужден строить в каждой практической опытной ситуации (Фрейд и вслед за ним Рустан называют такие теории «кон­струкциями»), по сути никакой опытной проверке не подлежат? Кон­струкция врача есть его гипотеза относительно тех или иных эпизо­дов реальной истории больного — забытых, или вытесненных. Хорошо, если «конструкция» помогает больному вспомнить реальное событие (это и есть подтверждение теоретической конструкции). А если нет? Тогда врачу прйходится действовать убеждением, внушением, а боль­ному принимать предлагаемую ему версию собственной истории на ве­ру — а ведь сам механизм внушения эпистемологически не выверен и не свободен от более или менее явного манипулирования сознани­ем. Есть и третья возможность: больной не вспоминает реального со­бытия, не принимает на веру и доводы врача — он отказывается при­знать конструкцию врача частью собственной истории. Заставляет ли это врача изменить свою конструкцию? Сомнительно: как правило, врач объясняет подобное упорство неснятым сопротивлением' осозна­нию. И кто же оказывается в данном случае судьей? Человек с «не­снятым трансфером»: в нем живут свои комплексы, кЬторые при слу­чае тоже могут переноситься на больного (т. н. «контртрансфер»).

Мы говорим здесь так подробно обо всех перцпетиях психоанали-. тического познания-практики, чтобы понятнее стал тот вывод, к кото­рому в конце концов приходит Рустан. Главная цель психоанализа — излечение — достигается не столько теоретической работой аналити­ка, сколько собственной творческой работой бессознательного, рас­крывающейся в снах или фантазмах и создающей причудливый узор, который как бы живет собственной жизнью — не только самодоста­точной, но и способной послужить точкой отсчета и опоры при само - созиданий возрождающегося, выздоравливающего человека. Руста» показал, что художественное творчество может рассматриваться как научный (терапевтический) акт. Потому-то относительно психоанализа и не верна оппозиция или-или: или искусство, или наука.

Таким образом, лакановское противоречие между теоретическими и практическими аспектами психоанализа не страшит Ф. Рустана. Теория психоанализа существует, поскольку в психоаналитическом знании о бессознательном есть момент детерминизма, без которого невозможна никакая наука; теория психоанализа не существует, по­скольку цепь причин и следствий нарушается моментом открытости, необходимостью интерпретации всякий раз новой конкретной единич­ной ситуации. Ф. Рустан фиксирует здесь противоречие любого, не только лакановского, психоанализа, любого психоаналитического опы­та: психоанализ не может существовать, не стремясь быть наукой, од­нако, если бы эта тенденция к научности осуществилась, если бы бы­ла построена в конце концов формализованная теория психоанализа, то это было бы не высвобождением психоанализа из мистических одежд прошлого, не научным ВОЗРОЖДЕНИЕМ того, что существо­вало ранее на уровне фантастических предположений и интуитивных догадок, но КОНЦОМ психоанализа — концом всего того, что есть в нем теоретически истинного и практически эффективного. Вряд ли это заключение Рустана можно счесть справедливым. Если бы встреча каждый раз с новой ситуацией означала дезавуирование научного под­хода, то тогда не могла бы существовать никакая наука, и в частно­сти, психология, медицина и проч.

Психоанализ, по-видимому, выступает как бесконечный процесс опосредования уже имеющегося знания о бессознательном в той или иной конкретной ситуации межличностного общения — общения, ко­торое вряд ли может быть объектом строгой науки, хотя и содержит в себе возможность косвенного выявления реальных социальных от­ношений — более широких, нежели собственно психотерапевтические отношения врача и пациента. В этом более широком контексте приоб­ретает свой позитивный смысл и попытка выявления языковых аспек­тов бессознательного как ступеней, ведущих от до-языковой мысли к мысли, выраженной в языке1.

Общие итоги нашего рассмотрения сводятся к следующему. Спо­ры вокруг лакановского наследия имеют серьезное позитивное содер­жание, ибо за каждой репликой этих споров стоит уже достаточно разработанная концепция, которая лишь затемняется, но не упраздня­ется идеологическими коннотациями. Тбилисский симпозиум и поле­мика вокруг него сделали очевидными не только для французской, но и для мировой психоаналитической мысли те разнообразные возмож­ности, которые открывает анализ идей и трудов Лакана для понима-

25Ср. Бассин Ф. В., У пределов распознанного: к проблеме предречевой форм» мышления. В кн.: Бессознательное: природа, функции» методы исследования, т. III, Тбилиси, 1978, 735—749.

Ния проблемы бессознательного вообще. Вместе с тем они лишний раз показывают, что ни одно явление столь крупного масштаба, каким, предстает Лакан и лаканизм, не может избежать включения в идео­логические коллизии современного мира: за разговорами о «реабилита­ции» бессознательного в СССР стоит вполне определенное идеологи­ческое осмысление всей проблемы бессознательного. Именно эту идею ясно и прозорливо отстаивали в свое время советские исследователи.

На вопрос же о том, был ли лаканизм возрождением или концом психоанализа, вряд ли возможен однозначный ответ. Очевидно, что «конец» психоанализа — это обожествление Школы, Позиции, Лиде­ра--словом, всего того, что уводит его теорию в мистицизм, а его практику — в авторитаризм. В психоанализе есть, однако, и другие возможности; они связаны прежде всего с экспликацией дорефлексив - ных аспектов реального опыта, с выявлением общезначимого смысла различных жизненно-практических ситуаций, с осмыслением взаимо­связей между до-языковыми и собственно языковыми формами мыш­ления —с развитием тех тенденций, которые способны противостоять в психоанализе магии слова и магии власти. Будущее покажет, какие именно фрагменты лакановского наследия окажутся наиболее пер­спективными для дальнейшего развития в этом плане. С уверенностью можно утверждать лишь, что такие фрагменты в концепции Лакана есть.

LACAN: THE RENAISSANCE OR THE END OF PSYCHOANALYSIS?

N. S. AVTONOMOVA

Institute of Philosophy of the USSR Academy of Sciences, Moscow.

Summary

~7~ The main contradiction of J.>Lacan’s psychoanalysis is seen here as a contradiction between the rational and irrational aspects of his work, [be­tween his theory (structural) and practice (transferential). Far from overcom­ing this difficulty, Lacan’s followers go into smaller controversies, discuss­ing e. g. whether Lacan’s theory is scientific or not (mythical, religious, product of fiction, etc.), and whether Lacan’s practice is authoritarian or “liberating”. The answer in both cases is sought within the sphere of lan­guage—understood broadly. The dangerous trend of modern psychoanalysis is connected with a tendency to the personification of the Leader’s theoreti­cal position as the ultimate truth. However, there are also other potentiali­ties in psychoanalysis which enable it to escape this fallacy and to go on with its therapeutic job proper by applying our present-day knowledge of the unconscious in unique concrete situations of real interpersonal relations.

ЛИТЕРАТУРА

1. БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ: ПРИРОДА, ФУНКЦИИ, МЕТОДЫ ИССЛЕДОВАНИЯ, т. т.

I—III, ТБИЛИСИ, МЕЦНИЕРЕБА, 1978.

2. ШЕРТОК Л-, Непознанное в психике человека, М-, Прогресс, 1982.

3. CLEMENT С., Les fils de Freud sont fatigués. P., Grasset, 1978.

4. CLEMENT С., Vies et légendes de Jacques Lacan. P., Grasset, 1980.

5. DESCOMBES V*, L’Equivoque du symbolique. In: Confrontation* Cahiers 3, 1980.

6. GEORGE F., L’Effet *Yau de Poêle de Lacan et des lacaniens. P., Hachette, 1979.

7. LACAN J., Ecrits. P., Seuil, 1966.

8. LECLAIRE S., Un soulèvement de questions. Le mouvement psychanalytique animé par

Jacques Lacan. In*. Confrontation, Cahiers 3, 1980.

9. MAJOR R., L*Inconscient: une décision politique. In: Confrontation, Cahiers 3,^1980.

10. MANNONI M., La théorie comme fiction - P., Seuil., 1979.

11. ROUSTANG F., Un destin si funeste. P., Minuit, 1976.

12. ROUSTANG F.......... Elle ne le lâche plus. P., Minuit, 1980-