Книги по психологии

БИОЛОГИЧЕСКИ ОБУСЛОВЛЕННЫЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНЫЕ МОТИВАЦИИ В СТРУКТУРЕ ЛИЧНОСТИ
Б - БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ ПРИРОДА. ФУНКЦИИ МЕТОДЫ ИССЛЕДОВАНИЯ

В. А. ФАИВИШЕВСКИИ

Психоневрологический диспансер № 11, Москва ВВЕДЕНИЕ

В настоящей статье мы, как и ряд других авторов [I; 17, III, 189, III, 181], исходим из представления о личности человека как о мно­гослойном образовании, в котором с определенной степенью огрубле­ния можно различать три уровня: 1) допсихический биологический, 2) психический эмоциональный, тесно связанный с биологическим уровнем, и 3) сознание, связанное, с одной стороны, с эмоциональ­ным уровнем, а с другой — с социальными факторами. При возник­новении в эволюции новых, высших функциональных систем старые во многих случаях не исчезают бесследно и деятельность их не пре­кращается. Она лишь перекрывается деятельностью новых систем, включаясь в них, интегрируясь ими. Вместе с тем, старые системы, продолжая функционировать в рамках новых или параллельно им, могут оказывать на деятельность последних то или иное влияние. В свою очередь, и новые системы, возникающие в филогенезе для того, чтобы функционирование организма стало более совершенным, поми­мо этой подчиненной нуждам организма деятельности, могут порож­дать особые формы поведения, не служащие непосредственно орга­низму, а обусловленные свойствами самой новой системы, которая таким образом становится источником новых потребностей. При этом каждая новая функциональная система может вступать не только в синергичные, но и в антагонистические отношения с предшествующи­ми системами.

Трудно сомневаться в том, что человеку, коль скоро он являет­ся продуктом биологической эволюции, присущи наиболее фундамен­тальные биологические закономерности и инстинкты самых различ­ных уровней организации живого. Поэтому мы полагаем, что невоз­можно понять закономерности, по которым формируется и действует личность, не поняв влияния, которое оказывают на психический и со­циальный уровни ее проявления биологические, «для себя функцио­нирующие», компоненты человеческой природы.

Обычно влияния, которые сознание испытывает со стороны эво - люционно более древних систем мозга, либо с трудом поддаются осо­знанию (это нераспознанные в себе, понятийно не дифференцирован­ные эмоции), либо являются в принципе субъективно неосознаваемы­ми. Здесь уместно уточнить содержание, вкладываемое нами в тер­мин бессознательное.

Мы разделяем точку зрения тех психологов, которые под бессо­знательным понимают не все то, что просто не осознается (например, 318


Физиологические и автоматизированные психические процессы), а лишь те неосознаваемые явления, которые обладают мотивационным действием, т. е. влияют на побуждения, эмоции, образ мыслей и дей­ствия индивида. При этом бессознательное психическое неоднородно по своей природе и происхождению. Следует различать, по крайней мере, два типа неосознаваемых психических явлений. Один из них — это бессознательные явления вторичные по происхождению и, так сказать, постсознательные, которые уже прежде были содержанием сознания, но оказались вытесненными из него (психоаналитическая литература, в основном, касается именно такого рода бессознатель­ных явлений).

Другой тип бессознательного представляют собой те психические явления, которые никогда не были (и часто так и не становятся) со­держанием сознания и по времени предшествуют ему. В частности, это те психические явления, которые существовали до возникновения сознания как в филогенезе, так и в онтогенезе человека. В сущности, бессознательное этого рода возникло только с появлением сознания и поэтому бессознательные психические явления этого типа являют­ся досознательными. Именно вопрос об участии в структуре личности бессознательного 2-го типа мы намерены обсудить в настоящем со­общении и рассмотреть в данном аспекте работы, представленные на Международном симпозиуме по проблемам бессознательного.

То, что было сказано выше о взаимоотношениях эволюционно но­вых и старых физиологических систем, относится также к взаимодей­ствию досознательных психических процессов и сознания. Последнее эволюционно возникло в качестве инструмента, способствующего наи - лучшей адаптации организма к окружающей среде, и функция его за­ключается в том, чтобы управлять психикой. Однако отсюда вытека­ют неизбежные и имеющие свои закономерности коллизии между со­знанием как руководящей инстанцией, с одной стороны, и руководи­мой им (а порой «сопротивляющейся» этому руководству) системой более древних психических (досознательных) и даже физиологиче­ских процессов, оказывающих со своей стороны известное влияние на деятельность управляющей инстанции. Поэтому в психике человека невозможно наблюдать раздельно деятельность сознания и бессозна­тельного, ибо ни одна из этих сторон психики не существует сама по себе.

О бессознательных механизмах смыслообразования

Хотя поведение животных никак нельзя назвать осмысленным, однако объективно оно всегда имеет смысл, то есть направлено на удовлетворение потребностей, более или менее непосредственно свя­занных с поддержанием жизни и воспроизводством потомства. Пове­дение человека, как правило, бывает субъективно осмысленным, то есть сознательно направленным на достижение желаемого. Однако стремления человека далеко выходят за рамки чисто биологических потребностей, а порой и противоречат им. Более того, стратегия по­ведения человека подчас не соответствует тем целям, которые он осо­знанно преследует, хотя эта стратегия может им субъективно воспри­ниматься как адекватная этим целям, то есть имеющая смысл. И это ощущение смысла своей деятельности, вызывая чувство удовлетворе­ния, служит положительным подкреплением для продолжения дея­тельности, нередко по существу иррациональной. И наоборот, субъ­ективное ощущение своей деятельности как бессмысленной, безуслов­но, прекращает ее. Этот фундаментальный принцип, которому подчи­няется душевная жизнь человека, названный Ф. В. Бассиным «зако­ном смысла» [2; 3], часто преобладает над реальной целесообразно­стью в иерархии факторов, организующих течение психических про­цессов. Каковы же эти, по нашему мнению, имманентно присущие психике человека механизмы, которые лежат в основе смыслообразо - вания? Глубинность и абсолютность этих механизмов побуждают ис­кать их истоки в недрах эволюционно древнейших регуляторов пове­дения. К ним должна относиться, пожалуй, самая фундаментальная и всеобщая мотивация поведения животных — стремление быть ори­ентированным в среде обитания. По определению самого общего ха­рактера ориентированность организма — любой сложности, начиная с самого элементарного^ — заключается в его пространственной от- граниченности от окружающей среды, наряду с постоянным контак­том с ней, необходимыми для поддержания живой системой своего равновесного состояния. Ориентированность в таком понимании яв­ляется обязательным свойством любого живого образования.

Свойство и способность быть постоянно ориентированным в сре­де обитания является первейшим из необходимых условий для выжи­вания живого, и поэтому направленное на ориентировку поведение не может не регулироваться соответствующей потребностью на всех сту­пенях эволюции.

Предтечу этого типа поведения можно наблюдать уже у расте­ний в форме гео - и гелиотропизма, а у простейших в виде фото - и хемотаксиса. У животных для более совершенной их ориентировки в окружающей среде возникают особые инструменты в виде специа­лизированных органов чувств, а также специфические физиологиче­ские механизмы и формы поведения. Наблюдения этологов дают в изобилии свидетельства того, что стремление к ориентированности в обстановке является одним из доминирующих мотивов поведения жи­вотных [23].

Единственная реальность, в которой приходится ориентировать­ся животным, — это объективно имеющееся в данный момент и вос­принимаемое ими непосредственно-чувственным образом пространст­во, а у стадных и стайных животных — также другие особи сообще­ства. На местности главным ориентиром для нестадных животных является их жилище. Ориентирование в сообществах у стайных или стадных животных обусловливается ранговой стратификацией членов группы, где главным ориентиром для всех служит вожак.

Мы полагаем, что стремление быть ориентированным в окружа - щей среде — эта одна из самых фундаментальных, всеобщих и пер­вичных мотиваций, формирующих поведение животных, — сущест­вует и широко проявляется в качестве неосознаваемого инстинкта также и у человека. И у него имеется потребность — осознаваемая и неосознваемая — быть ориентированным в пространстве и выделять в нем ориентиры. Люди, неожиданно оказавшиеся в незнакомом ме­сте, обычно испытывают растерянность (можно думать, что растерян­ность — это чувство, являющееся специфическим негативным под­креплением инстинкта ориентировки).

Однако, в отличие от животных, у человека, обладающего стой­кой памятью, способностью к образному и абстрактному мышлению, кроме объективной реальности пространства, данной ему в непосред­ственном ощущении, имеется вторая реальность — субъективная, ко­торую образует совокупность интрапсихических явлений, отражаю­щих весь жизненный опыт индивида. Именно через посредство этой субъективной интрапсихической реальности человек в основном и воспринимает реальность внешнюю. В сущности, для нас субъектив­но значимой является не вся окружающая нас действительность, а лишь те ее фрагменты, которые становятся содержанием нашего со­знания и оцениваются в контексте установок, создаваемых прошлым

И ожидаемым будущим.

Можно предполагать, что у древнего человека эта субъективная реальность была не менее яркой, чем объективная. На это, видимо, указывает яркое воображение у детей, феномены эйдетизма и грезо­подобных фантазий. Поэтому есть основания думать, что и в отноше­нии субъективной, интрапсихической реальности — образов, представ­лений, мыслей, обладающих к тому же известной степенью спонтан­ности, — действовал и действует поныне тот же инстинкт ориентиров­ки, тот же неосознаваемый поиск опорных ориентиров, то же неосо­знаваемое стремление организовывать эти ориентиры й иерархиче­ски структурированные (по степени их субъективной значимости) си­стемы, которые, как мы утверждаем, существуют в отношении объ­ектов внешней реальности. Предположение о наличии такой неосо­знаваемой потребности в организации своих психических процессов 6 качестве имманентного свойства человеческой психики логически вытекает из того, что она, эта потребность, должна порождаться тягостным субъективным состоянием, близким к невротическому, при неупорядоченности этих процессов, сопровождающейся ощущением неуправляемости ими и, как следствие, чувством смятения и трево­ги. Эта неосознаваемая потребность могла сыграть существенную роль в антропогенезе и в формировании человеческого общества. Можно думать, что на ранних этапах развития человеческой психи­ки — как в антропогенезе, так и в онтогенезе, — когда уже сформи­рованный анатомо-физиологический субстрат речевой системы толь­ко начинал осваивать свою функцию, эта потребность первобытного человека (а ныне — детей) в организации своих психических процес­сов способствовала формированию речи, поскольку слово, как указы­вает Л. С. Выготский [6], является организатором мышления, и дети потому быстро овладевают речью, что активно ищут слова, испыты­вая потребность в них.

На стадии возникновения у первобытных людей осознания своей этнической (родовой, племенной) общности представляется вероят­ным появление у этноса потребности ориентироваться в таких катего­риях своего бытия, как время и мироздание.

Потребность в ориентировке во времени могла быть одной из причин зарождения у каждого этноса весьма напряженного, хотя и лишенного конкретно-практической ценности, интереса к своему про­шлому, проявляющегося в создании мифов о происхождении[90] и в га­даниях[91], дающих чувство ориентированности в будущем.

Стремление к постижению своего места в мироздании, в мире не­видимых сил природы и своей связи с ними могло сыграть опреде­ленную роль в возникновении религиозного чувства, в выработке раз­личных форм религио ного мировоззрения.

Сам феномен мифотворчества, как и вообще универсальная тен­денция к формированию мировоззрений, становится более понятным, если рассматривать его как проявление присущей человеческому мышлению, в первую очередь коллективному, потребности иметь ори­ентиры во всех сферах своего бытия. Поразительная устойчивость мифов и религий на всех этапах развития общества и культуры, да­же когда эти мировоззрения, казалось бы, уже не соответствуют уров­ню достигнутых позитивных знаний о мире, свидетельствует о том, что причина устойчивости таких схем состоит не столько в том, что


Они помогают понять мир в его объективных причинно-следственных связях, сколько в том, что помогают объяснить его себе, то есть при вести в порядок (в систему) совокупность субъективных интрапсихи - ческих впечатлений о мире и о своем месте в нем.

Высказанные соображения касаются не только коллективных представлений. Инстинкт ориентировки, как мы полагаем, оказывает не меньшее влияние и на формы организации индивидуальной пси­хики.

Так, с возникновением предощущения и ощущения своего «Я» (как чего-то отличающегося от «не-Я») инстинкт ориентировки дол­жен был проявиться и в отношении этого психологического феномена в нескольких аспектах.

В феномене «Я»а, заключающемся в ощущении субъектом своей отдельности, самостоятельности, отличия от других индивидов, мож­но наблюдать две сосуществующие и противоположно направленные тенденции в отношении к другим индивидам. Они проявляются в стремлении, с одной стороны, к эмоциональному сопричастию с дру­гими людьми, в чувстве «приязни» и в потребности быть объектом такой же приязни («потребность любить и быть любимым»), а с другой стороны — в желании сохранять свою отдельность, что в оп­тимальном варианте проявляется в стремлёнии к независимости, сво­боде, в чувстве собственного достоинства. В определенных случаях эта потребность в отдельности может включать в себя в качестве компонентов эмоции оборонительного и даже агрессивного характе­ра, обусловленные деятельностью соответствующих физиологических систем, о чем будет идти речь ниже.

Исходя. из вышеприведенного определения ориентированности, можно предположить, что эти две тенденции (стремление к контакту и к отгороженности) гомологичны поведенческим тенденциям, отме­чающимся у животных, начиная с одноклеточных, и являются произ­водными инстинкта ориентировки, проявляющегося на уровне психо­логического феномена «Я». Эти тенденции имеют характер весьма напряженных потребностей, неудовлетворенность которых может вы­зывать сильнейшие страдания — страдания одиночества при неудов­летворенности первой из них и чувство зависимости, несвободы при неудовлетворенности второй.

Амбйтендентность «Я», то есть стремление к контакту, наряду со стремлением к отграничению от других, возможно, составляет психо­логическую основу этногенеза. Во всяком случае, этнографы и исто­рики первобытного общества считают, что «система отношений «гмы

— они» составляет объективную (правильнее сказать — субъектив­ную — В. Ф.) основу всякого этнического сознания и самосознания» [5; 12; 18].

Другим проявлением инстинкта ориентировки при возникновении ощущения «Я» является отмечавшаяся еще Э. Фроммом [25] неосо­знаваемая потребность у человека поиска места своего «Я» среди других членов общества. При этом каждый субъект в зависимости от своих психофизиологических качеств и в контексте конкретных об­стоятельств может (в крайних вариантах) опираться на один из двух ориентиров в качестве главного — либо на свое «Я», либо на «Я» другого (который, в свою очередь, может иметь собственные ориенти­ры в сообществе). Похожая, по крайней мере, по форме, ранговая стратификация (от особи «Альфа» до особи «Омега») наблюдается в

Сообществах животных, причем, по наблюдениям этологов г[21; 23], эта иерархия поддерживается инициативой не только особей выс­ших, но и низших рангов. Элементы аналогичного механизма, как мы предполагаем, лежат в основе спонтанной иерархизации человеческих, так называемых, «малых групп».

Психологическая готовность к восприятию общества как систем­ного множества и ощущение себя в качестве одного из его элемен­тов могла быть одной из предпосылок спонтанной иерархической са­моорганизации прачеловеческих и человеческих коллективов на ран­них стадиях социогенеза и принятия социально стратифицированной системы обществ на бодее поздних исторических этапах.

В условиях сформированного человеческого общества психика че­ловека с содержательной стороны является социально-детерминиро- •ванной, и в этом смысле личность, по выражению К. Маркса »[14], представляет собой «совокупность общественных отношений». При этом следует иметь в виду, что у человека имеется субъективное от­ношение к этому содержанию своей психики. М. Кофта [24] пишет, что «принимая решения, субъект учитывает (мы бы сказали, что бессо­знательно оценивает — В. Ф.) личностные стандарты собственного поведения, социальные требования и ожидания, иерархию ценностей и целей. При этом личность поддерживает определенное постоянст­во между своим поведением и внутренними моральными ценностями и нормами».

Мы полагаем, что это постоянство, как и «целостность системч фундаментальных отношений личности», о котором пишет А. Е. Ше - розия [24], обусловлены тем, что имеющаяся у каждого человека со­вокупность индивидуальных субъективно значимых ценностей органи­зована в иерархическую систему по степени их субъективной значи­мости относительно некой высшей ценности как главного ориентира (доминирующей ценности). Наличие такой системы есть субъектив - но-личный «смысл» бытия, а сохранение или достижение главного ориентира системы (доминирующей ценности) — личная цель. Исчез­новение этого ориентира (физическое, либо вследствие обесценивания или даже в результате достижения цели и обеспечения ее прочности) влечет за собой и означает распад всей системы, когда равнозначи­мым (или равнонезначимым) становится все. Возникающий при этом хаос в сфере интрапсихической реальности субъективно ощущается как тягостное переживание (смятение, растерянность, тревожность), представляющее собой состояние, сходное с невротическим[92]. Ф. В. Бассин с соавт. Г4] расценивают такие ситуации как психическую травму,* справедливо замечая, что «наиболее травмирующим являет­ся нарушение «порядка» в том, что является наиболее «значимым».

Существует, по крайне мере, два типа неосознаваемой психоло­гической защиты от таких состояний. Один из них заключается в не­осознании субъектом происшедших изменений в объективной ситу­ации, игнорировании ее несоответствия уже имеющейся интрапсихиче­ской картине мира. Такого рода защитный механизм, по нашему мне­нию, лежит, в частности, в основе обнаруженного М. Л. Гомелаури [24] в ее экспериментах явления, которое состоит в том, что уро­вень притязаний личности, обычно зависящий от успеха или неуспеха, адекватно менялся только тогда, когда успех и неуспех находились в зоне так называемого «автопортрета» (то есть в системе интрапсихи - ческих представлений о себе — В. Ф.). Если же успех и неуспех резко отклонялись от зоны «автопортрета», то уровень притязаний ос-

Тавался неизменным. Мы полагаем, в этих условиях для адекватного изменения уровня притязаний потребовалась бы столь радикальная перестройка субъектом всей системы представлений о себе, что за­щитные механизмы не допускали этого и неадекватность притязаний оставалась незамеченной ради сохранения неизменности данной си­стемы. К. Кофта 124], описывая подобный тип психологической защи­ты, расценивает его как «снижение уровня сознания».

Интрапсихическая реальность, действительно, в определенных пределах может быть субъективно более значимой, чем реальность объективная, что, возможно, является одной из существенных причин, обусловливающих известный консерватизм человеческих мнений и убеждений. Однако эта высокая значимость интрапсихической систе­мы ценностных ориентиров отнюдь не обязательно сопряжена со сни­жением уровня сознания. Она может сочетаться и с адекватным кри­тическим восприятием действительности и в этих случаях, по мысли Ф. В. Бассина [24], служит источником активности личности. В сущ­ности, под термином «личность» в обиходном его употреблении пони­мается именно прочность субъективной системы ценностных ориенти­ров, ибо именно эта прочность является основой стабильной целеуст­ремленной активности.

Другой тип психологической защиты — это, как пишут Ф. В. Бас - син с соавт. [4], «перестройка в субъективной иерархии значимого», благодаря которой происходит установление соответствия между ин­трапсихической системой ценностных ориентиров и объективной ре­альностью при невозможности изменить последнюю. Этот тип психо­логической защиты обеспечивает, личности пластичность и адапта - бильность.

При всем различии вышеописанных психологических защитных механизмов у них имеется одна общая, главная черта. Она заключа­ется в направленности защиты на сохранение или достижение «по­рядка в значимом». Этот порядок состоит в наличии иерархически структурированной системы внутренних (интрапсихических) ориентиров (ценностей). Неосознаваемая защита от нарушения этого сложивше­гося порядка, от душевного хаоса и смятения составляет, на наш взгляд, один из важных компонентов целеобразования. Таким обра­зом, важность и необходимость цели, ощущаемой в качестве субъек­тивно-актуальной, определяется не только и не столько теми матери­альными и социальными благами, которые обретает субъект при ее достижении, сколько тем, что она является фактором, организующим душевный порядок, предохраняющим индивида от тягостного ощуще­ния душевного беспорядка и растерянности. В этом свете само, целе - полагание представляется специфически человеческой потребностью, вытекающей из неосознаваемого стремления к ориентированности в сфере объектов своей интрапсихической реальности по признаку их субъективной ценности, а организация и поддержание «порядка», то есть ориентированности в этой реальности, является фундаменталь­ным принципом, которому неосознаваемым образом автоматически подчиняется душевная жизнь человека.

Неосознаваемые побуждения, обусловленные активностью нейрофизиологического субстрата

Как отмечалось выше, возникшие в эволюции новые функциональ­ные системы, служа организму своей функцией, одновременно требу­ют реализации этой своей собственной функции и таким образом мо­гут порождать новые потребности, которые, в свою очередь, способ­ны модифицировать поведение организма. Так, у животных извест­ны такие формы поведения, которые не вызваны внешними стимула­ми, а с той или иной периодичностью проявляются спонтанно, напри­мер, исследовательское поведение, охотничье (в условиях сытости

Животного) и др,

Влияние на поведение физиологических систем, обусловливающих оборонительно-агрессивные реакции

Этологами детально изучено так называемое агрессивное поведе­ние. Установлено, в частности, что у различных видов животных вре­мя от времени спонтанно возникает повышенная агрессивность, кото­рая разрешается в стычках по таким поводам и в отношении таких объектов, которые в другое время не провоцируют нападений. Так, петух, лишенный объекта нападения, время от времени начинает сра­жаться со своим хвостом [23]. К. Лоренц, используя представления Тинбергена [35; 36], объясняет спонтанные вспышки агрессивного поведения накоплением мотивационной энергии в «центрах агрессии» [31].

Действительно, у млекопитающих, в том числе у человека, в об­ласти структур лимбической системы мозга обнаружен ряд пунктов, стимуляция которых электрическим током вызывает агрессивно-обо-

Ронительное поведение, а у людей, по их самоотчетам, — эмоции непри­язни, враждебности, злобы [20; 27; 28; 30]. Предполагается, что эти пункты являются элементами специализированной анатомо-функцио - нальной системы, генерирующей агрессивно-оборонительное поведе­ние. Формирование в эволюции этого типа реакций и самой физиоло­гической системы, продуцирующей их, обусловлено положительной биологической ролью соответствующего поведения, направленного на выживание особи в процессе внутривидовой борьбы и обеспечиваю­щего более сильному животному преимущество в воспроизводстве по­томства над более слабым. Однако существование таких систем обу­словливает возможность их функционирования и вне связи с ситуа­цией опасности или конкуренции, требующих их активности. Для предположения возможности функционирования этих систем «вхоло­стую» имеются нейрофизиологические основания.

Действительно, являясь нейрональными образованиями, эти си­стемы должны функционировать, по крайней мере, согласно самым общим и основным законам деятельности нервных элементов вообще. Одним из основных свойств нейронов является их возбудимость. Она заключается в том, что под влиянием приходящих к нейронам по нервным проводникам возбуждений (вызванных внешними раздра­жителями) они разряжаются нервными импульсами, в которых от­ражается функция данных нервных элементов. Но и при отсутствии внешнего раздражителя нейроны в результате деятельности внутри­клеточных и межклеточных механизмов время от времени разряжа­ются спонтанно [26; 34]. Таким образом, импульсная активность ней­ронов является неотъемлемым их свойством и, по-видимому, обяза­тельным условием их существования.

Обычно в нервной системе целенаправленное распределение по­токов импульсации обеспечивается наличием аппарата фильтрации, пропускающего закодированную в импульсах информацию соответ­ственно ее значению. Однако, как было установлено А. А. Ухтомским [22]! при повышенной возбудимости нейронов они могут реагировать разрядами на стимуляцию иной, чуждой им модальности, . «привле­кая» к себе импульсы, предназначенные для других функциональных систем и становясь таким образом доминантными очагами.

В ситуации отсутствия врагов и соперников нейроны физиологи­


Ческих систем агрессивно-оборонительного поведения, лишенные при­тока адекватных раздражителей, оказываются в состоянии сенсорно­го голодания (депривации), вследствие чего должна спонтанно повы­шаться их возбудимость. В результате нейроны этих систем могут стать доминантными очагами, «привлекающими» к себе неадекватные по своей специфике импульсы из других нейрональных структур, пре­жде с этими депривированными системами не связанные. Вместе с тем эти нейроны могут становиться источниками спонтанных импуль­сов.

Описанные нейрофизиологические механизмы могут лежать в ос­нове спонтанного агрессивного поведения животных, которое прояв­ляется в периодических, не обусловленных реальными жизненными интересами животных, стычках между особями одного вида.

Такое поведение могло бы нанести серьезный ущерб виду, одна­ко у животных существуют выработавшиеся в эволюции механизмы, которые ппсдотвращают драматические последствия подобных дейст­вий. К ним относятся так называемая «поза покорности», мгновенно и полностью блокирующая агрессию, переадресовка агрессии и неза­вершенные, неполные ее проявления, носящие символически-знаковый характер.

У человека также существуют физиологические система, гене­рирующие злобные («агрессивные») эмоции, и эти системы в соответ­ствии с описанным нейрофизиологическим, механзимом, очевидно, так­же способны к спонтанному возбуждению. Проявления неадекватных эмоций раздражения, злобы, гнева, ярости достаточно часто наблю­даются и хорошо известны, чтобы требпладигь доказательств их су­ществования. Однако у человека отсутствуют или, по крайней мере, недостаточно эффективно действуют присущие животным механизмы блокады агрессии (потому, как полагает К. Лоренц, что человек от природы не является сильно вооруженным хищником). Тем не менее, спонтанно возникающая у человека агрессивность проявляется от­нюдь не беспорядочно, а, как мы полагаем, регулируется механизма­ми рационализации, опирающимися на два вышеназванных инстинк­та. Прежде всего, вследствие подчинения у человека психипргкой де­ятельности «~акону смысла», вытекающему из инстинктивной потреб­ности в «порядке» в интрапсихической реальности, спонтанно возни­кающие у него злобные эмоции выступают в сознании кяк адекват­ные ситуации, то есть как имеющие смысл. В соответствии же с ин­стинктивным стремлением человека к социальным контактам, с по­требностью в одобрении, в «любви» со стороны других людей, к ко­торым он считает себя сопричастным, смысл злобного аффекта субъ­ективно, хотя и ложно, интерпретируется сознанием как общественно полезное негодование против общественно вредных действий или на­мерений некоего «чужого» или «чужих», то есть тех, кто не включен в сопричастную группу (и, следовательно, противопоставляется ей как враг).

Часто наблюдающееся (например, при склоках в коллективе) со­существование враждебности по отношению к «чужим» («врагам»), с одной стороны, и стремления к объединению со «своими» (для их защиты и совместной борьбы), с другой, а также одновременное на­растание напряженности этих чувств наводит на мысль о том, что обе эти противоположные эмоции функционально взаимосвязаны и сенсибилизируют друг друга. Зло почти никогда не совершается с субъективным пониманием его как такового, а всегда выступает под маской «блага» для общества и «справедливого возмездия» для тех, против кого оно направлено. Даже в тех случаях, когда человек тво­рит зло в сугубо эгоистических целях, он искренне полагает, что кем - 326 то когда-нибудь будет понята и оценена правомерность его действий. Таким образом, зло для своей реализации нуждается в моральной санкции других людей («своих»), пусть даже представляемых аб­страктно или воображаемых.

Когда человека постигает сознание, что его поступок будет осуж­ден абсолютно всеми и он сам не находит ему оправдания даже со стороны инстанции внутреннего «другого» («Я»), тогда возникают угрызения совести, чувство вины, которое сопровождается резким снижением самооценки (с точки зрения внутреннего «Другого»), чув­ством утраты права на любовь других людей и, отсюда, — ощущени­ем разъединенности, потери контакта с ними.

Хотя физиологические механизмы, формирующие зл! обный афу фект, несомненно, существуют у человека и способны, функционируя спонтанно, создавать между людьми конфликтные отношения, не вы­текающие с необходимостью из объективных ситуаций, тем не менее, нельзя согласиться с К. Лоренцом в том, что войны между государ­ствами, особенно современными, обусловлены именно этой биологиче­ской мотивацией.

Это неверно прежде всего потому, что в современную эпоху вой­ны возникают не стихийно, не вследствие * эмоционального состояния народных масс, а инициируются относительно небольшим количест­вом лиц, стоящих у власти, и, разумеется, отнюдь, не только по мо­тивам эмоционально-аффективного характера. Но верно то, что и правители для того, чтобы начать войну, также нуждаются в мораль­ной санкции (моральной поддержке) своего народа, и для того, что­бы получить ее, используются средства искусственной активации аг­рессивных эмоций масс (версия: «нам грозят враги»), наряду с мо­ральной санкцией на эти агрессивные чувства (версия: «мы правы»).

Гораздо большую роль играет спонтанная агрессивность в генезе конфликтов такого рода, как феномены психологической несовмести­мости в «малых группах», межнациональная, религиозная вражда и т. п. Мы полагаем, что, наряду с традиционной просветительской работой, широкое, систематическое психологическое воспитание, на­правленное на разъяснение внутренней природы такого рода эмоций и конфликтов, могло бы в какой-то мере содействовать их смягче­нию, поскольку оно способствовало бы выведению соответствующих бессознательных мотиваций в сферу сознания, где они выступали бы как неадекватные провозглашаемым целям, то есть бессмысленные.

Влияние на поведение человека систем общей мотивации

На определенном этапе эволюции у млекопитающих возникли особые центральные анатомо-функциональные образования [32; 33; 15; 20], специальной функцией которых явилось формирование поло­жительных и отрицательных эмоций. Биологическая роль этих обра­зований, часто называемых «системой положительной мотивации» (СПМ) и «системой отрицательной мотивации» (СОМ), состоит в том, чтобы придавать эмоционально-чувственные знаки удовольствия и неудовольствия («страдания») различным ощущениям и создавать таким образом положительные и отрицательные подкрепления («по­ощрение и наказание») различным формам поведения животного.

Этот аппарат тесно связан с деятельностью центров, регулирую­щих специфические витальные потребности так, чтобы удовлетворе­ние какой-либо из них сопровождалось активацией СПМ, а восприя­тие вредных стимулов активировало деятельностью СОМ. Данная си­стема возникла в эволюции для создания внутреннего побуждения к

Активности, к действиям, направленным на выживание и воспроиз­водство животных посредством эмоционального подкрепления соответ­ствующего поведения.

Как и в случае систем агрессивного поведения, существование особого аппарата общей мотивации обусловливает принципиальную возможность его функционирования вне связи с деятельностью цен­тров специфических потребностей. Эта возможность реализуется лишь в тех случаях, когда длительное время отсутствует активация СПМ и СОМ со стороны центров специфических потребностей, что может иметь место при полном удовлетворении этих потребностей и в усло­виях устойчивой безопасности для организма. При этом данные си­стемы по существу оказываются в состоянии сенсорной депривации. Для животных такие условия не являются типичными, но для чело­века, обитающего в искусственной среде, обеспечивающей ему боль­ший или меньший комфорт и безопасность, они составляют скорее правило, чем исключение.

Какие же последствия может иметь сенсорная депривация систем общей мотивации, которая, согласно нашей посылке, характерна для* человека в большей степени, чем для животных?

Что касается СПМ, то, очевидно, при удовлетворении витальных потребностей эта система, не получая импульсации со стороны цент­ров соответствующих потребностей, должна оказываться в состоянии; сенсорного голодания с вытекающим отсюда снижением порога воз­будимости своих нейронов.

Согласно теории Тинбергена [35; 36], у животных при накопле­нии в нервных центрах мотивационной энергии и при отсутствии раз­решающего импульса, исходящего от объекта-цели, может возникнуть искаженная или неполная форма поведенческой реакции — так назы­ваемые реакции «заполняющей» деятельности. Согласно этой модели, как мы полагаем, у человека в условиях «насыщения» центров ви­тальных потребностей энергия, накапливающаяся в депривированной' вследствие этого СПМ, также должна была бы высвобождаться по­средством «заполняющей» деятельности. Однако деятельность челове­ка, если она даже по своему физиологическому механизму является «заполняющей», все же не может быть бессмысленной вследствие дей­ствия описанного выше инстинкта ориентировки в сфере своей интра - психической реальности, порождающего потребность в «смысле». По­этому у человека (в норме) спонтанно возникающее общее влечение к эмоционально положительным переживаниям может быть реализо­вано только в форме стремления к цели. Мы полагаем, что состояние сенсорного голодания СПМ, сопровождающееся спонтанным повыше­нием возбудимости нейронов этой системы, может порождать у чело­века поиск внутренней модели такой ситуации, в которой может быть получена адекватная стимуляция данной системы («мечты»), а пред­вкушение реализации этой модели субъективно ощущается как пред­вкушение «счастья». Хотя это переживание, обусловленное деприва­цией СПМ и одновременной активацией СОМ, является психологиче­ским фантомом, тем не менее, оно служит сильным стимулом для возбуждения действий, направленных на реализацию этой модели, которая приобретает доминантное значение (и вследствие этого орга­низует систему ценностных ориентиров) и становится целью.

Хотя потребность в цели обусловлена у человека, как мы заклю­чили выше, факторами биологически-инстинктивного характера, од­нако выбор целей определяется, в основном, факторами социальными:, системой общепризнанных (и этим модифицированных субъективных) ценностей, комплексом имеющихся средств и т. п. — все ЭТО В КОН-


Тексте психофизиологических особенностей индивида, предрасполага­ющих к принятию тех или иных ценностей.

Аналогичным образом и СОМ при длительном отсутствии им- пульсации (несущей, например, информацию об опасности) должна оказываться в состоянии сенсорной депривации с такими вытекающи­ми отсюда следствиями: 1) ее нейроны должны спонтанно разряжать­ся, генерируя импульсы, которые формируют отрицательные эмоции; 2) в этих условиях СОМ может порождать потребность в получений некоего оптимума адекватных раздражений, то есть потребность в от­рицательных эмоциях — тревоги, страха и т. п.

Что касается первого из этих следствий, то, как было показано в соответствующих исследованиях ([13], у людей, находившихся бо­лее или менее длительное время в ситуации, обусловливающей де­привацию преимущественно СОМ, возникали эмоциональные рас­стройства в виде угнетенного настроения, тревоги, доходящей порой до паники, причем сами испытуемые обычно не могли указать источ­ников подобных состояний.

Аналогичные явления, объясняемые нами спонтанной импульса - цией нейронов СОМ, нередко наблюдаются в обычной жизни, когда на фоне объективно благополучного периода в судьбе возникает тре­вожность, вначале необъяснимая, а затем вследствие рационализации оформляющаяся в какой-либо сюжет (например, опасений за здоро­вье — свое или близких — ит. п.). Чаще всего такие состояния воз­никают у лиц с психастеническим характером, физиологической ос­новой которого, возможно, является повышенная возбудимость СОМ.

Рассмотрим теперь вопрос о возможности возникновения вслед­ствие сенсорной депривации СОМ влечения к неприятным пережи­ваниям.

Уже у животных (причем, только в состоянии сытости) наблю­дается так называемое исследовательское поведение, при котором, например, крысы, исследуя обстановку, перебегают пол, к которому подведено электрическое напряжение [23]. Некоторые исследователи предполагают, что крысы исследуют те или иные ситуации именно потому, что они вызывают слабый страх.

Существует ли, однако, влечение к отрицательным эмоциям, на­пример, к страху, у человека? Во многих случаях поведение человека бывает таким, что с внешней стороны его невозможно объяснить ина­че, как интенсивным влечением к опасности. Достаточно вспомнить завзятых дуэлянтов прошлого, различных авантюристов — кондотье­ров и конквистадоров, путешественников-землепроходцев, азартных игроков, ставивших на карту все свое состояние, любителей рискован­ных видов спорта наших дней. Отметим при этом три обстоятельст­ва. Во-первых, чаще всего это люди материально обеспеченные, во всяком случае настолько, чтобы не беспокоиться о поддержании сво­его повседневного существования. Во-вторых, их сопряженные с опас­ностью действия доставляют им удовольствие. В-третьих, они субъек­тивно не считают причиной своих поступков стремление к опасности, а обосновывают их прагматическими целями, риск же рассматривают как нежелательное препятствие к их достижению.

Роль комфортных условий в создании сенсорного голодания СОМ мы уже обсуждали выше. Поэтому остановимся на втором аспекте иррационального влечения к риску: как биологически отрицательная ситуация может вызывать положительные эмоции? Мы объясняем данное явление тем, что депривация СОМ может возникнуть только при наличии депривации СПМ, обусловленной удовлетворением ви­тальных потребностей (поскольку высокая степень их неудовлетворен­ности, являясь страданием, активирует СОМ). В этих комфортных ус-


Ловиях обеспечить приток разрешающих импульсов в СПМ можно только путем ее сенсибилизации, которая достигается посредством не­скольких механизмов. Так, резкое снижение активности возбужден­ной СОМ (контрастная смена трудной ситуации комфортной, напри­мер, внезапная ликвидация опасности) может вызвать усиленную ак­тивацию СПМ, вплоть до возникновения эйфории и гипоманиакально - го состояния [13].

Эмоционально-положительному восприятию негативной ситуации может содействовать также и то, что в психологически трудных об­стоятельствах обычно возникает стресс, при котором сенсибилизиру­ются нейроны СПМ [16], возможно, до такой степени (особенно у лиц с конституционально высокой их возбудимостью), что они могут приобретать способность положительно реагировать и на неадекват­ные для них негативные раздражители, вследствие чего объективно отрицательная ситуация будет сопровождаться возникновением поло­жительных эмоций. Таким образом, стремление к активации СОМ («поиск неприятностей») обусловливается в конечном счете стремле­нием к получению удовольствия. Как следует из этого, в неэкстре­мальных, комфортных условиях жизни обе мотивационные системы, противоположные по своему биологическому знаку, действуют синер­гично, при этом СОМ играет подчиненную роль по отношению к СПМ, «работает на нее», что обусловлено анатомическими [7] и физиологи­ческими [15] факторами. Однако в нормальных (комфортных) усло­виях СПМ для того, чтобы выполнять свою функцию генератора по­ложительного подкрепления в поведении человека, нуждается в сен­сибилизирующем влиянии со стороны СОМ. Действительно, участие СОМ в форме «поиска неприятностей» (выраженного в различной степени) можно проследить в чрезвычайно разнообразных видах че­ловеческой деятельности — от туризма и спортивных состязаний до любого вида творчества, всегда связанного с беспокойством из-за не­определенности результатов и с преодолением трудностей.

Наблюдения М. Л. Гомелаури [24], показавшей, что успех име­ет тенденцию повышать уровень пртязаний и настойчивость я дости­жении целей, хорошо объясняются именно стремлением постоянно ошущать в процессе успешной деятельности известную степень ее трудности и неопределенности результата.

Потребность в биологически и психологически отрицательных си­туациях проявляется в более или менее явном виде столь широко, что эта тенденция, будучи абсолютизирована без учета ее подчинен­ной роли по отношению к потребностям в положительной мотивации, создает иллюзию существования у живого существа, в частности, у человека, стремления к опасности как к самоцели. Очевидно, такой иллюзией отчасти объясняется создание 3. Фрейдом концепции о су­ществовании так называемого «инстинкта смерти».

Мы полагаем, что стремление к оптимальной стимуляции СОМ в сочетании с деятельностью СПМ, подчиненное инстинкту ориентировки (и вытекающей из него «потребности в смысле»), является одной из мощных мотиваций, определяющих поведение человека.

Эта мотивация обладает рядом особенностей. Она характерна именно для человека, поскольку он живет в созданной им относитель­но комфортной среде, обусловливающей депривацию СОМ. Данная мотивация, как, впрочем, и мотивация, вызванная депривацией СПМ, неудовлетворима по своей физиологической природе. Если депривация СПМ создает у человека вечную неудовлетворенность достигнутым, то афферентное голодание СОМ обеспечивает эту неудовлетворен­ность способностью к дерзанию и риску, то есть мужеством.

Далее, поскольку влечение к стимуляции СОМ само по себе ан - тибиологично, не имеет самостоятельного подкрепления, специфиче­ской формы реализации и находится в противоречии с «потребностью в смысле», то оно как таковое не осознается, а возникает в сознании только за фасадом положительных влечений (рационализируется). Если по каким-либо причинам рационального мотива не возникает, то данное неосознаваемое влечение может явиться источником психопа­тического поведения. Хотя форма реализации этого влечения опреде­ляется социальными факторами (главным образом, интериоризован - ными), однако некоторая предрасположенность к принятию того или иного смыслового содержания, к «стилю» реализации подобных вле­чений в определенной степени зависит от конституционально-физиоло­гических особенностей индивида.

Итак, системы положительной и отрицательной мотиваций, на­значение которых — содействовать пребыванию животных в пределах биологического гомеостаза, у человека приобретают парадоксальную, специфическую именно для него, функцию. Сохраняя свою роль в ка­честве источников мотивационной энергии, они при своем совместном функционировании как бы противодействуют биологическому инстинк­ту «порядка», обусловливая периодически возникающую у человека потребность в нарушении «порядка». Эти две сосуществующие и пе­ремежающие друг друга потребности — в «порядке» и в «беспоряд­ке»— представляют собой как бы релеподобную, маятникообразную систему с закономерной периодичностью, отклоняющую человека от некоего «нулевого» эмоционального состояния, но, вместе с тем, и ог­раничивающую размах этих отклонений пределами гомеостаза. Такой механизм обеспечивает постоянную активность человека в любых со­циальных условиях. Деятельность именно этих систем приводит его к постановке целей, далеко выходящих за рамки не только биологи­ческих, но и вообще конкретно-практических нужд.

Влияние нейрофизиологического субстрата — носителя латентных характерологических черт — на сознание и поведение

Мы полагаем, что физиологический механизм, согласно которому функциональные системы «требуют реализации своих функций» даже в отсутствие адекватных для этого ситуаций, может лежать в основе не только тех психологических состояний, которые обусловлены де­ятельностью специализированных анатомо-физиологических образова­ний, но и действовать в более широком спектре психических явлений.

Признание реальности конституционально-типологических лично­стных особенностей (хотя различные авторы выделяют их по разным признакам), с одной стороны, постулирует доминирование у различ­ных людей определенных типов темперамента (Гиппократ), характера (Э. Кречмер), стиля мышления (И. П. Павлов), установок (К. Юнг) и даже склонность к выполнению различных социальных ролей в об­ществе (Я. Я. Рогинский), а с другой стороны, означает нежесткость этого доминирования, то есть существование у тех же лиц недомини - руюших, латентных психологических свойств.

Само существование определенных стереотипов психологических черт, определяющих тип личности (в существенной степени конститу­ционально-врожденный) в конечном счете зависит от определенных стереотипов организации нейронов мозга в функционально-динамиче­ские констелляции. Можно думать, что и латентные психические свой­ства также определяются наличием стереотипных нейронных констел­ляций, существование которых, как правило, в явной форме не про­является в действиях индивида. Независимо от того, каков конкрет­ный физиологический характер объединения нейронов в эти констел­ляции, в них не могут отменяться основные физиологические меха­низмы деятельности нервной системы. Поэтому, когда в течение дли­тельного времени латентная функциональная система не имеет воз­можности реализовать свою функцию, входящие в ее состав нервные элементы должны спонтанно возбуждаться (в силу действия описан­ного выше механизма). Вследствие этого «бездействующая» система может приобретать свойства доминантного очага и начать оказывать влияние на деятельность других, в том числе «действующих», систем. Таким образом, недоминирующие (латентные) функциональные систе­мы, которые обеспечивают носителю того или иного конституциональ­ного типа потенциальную (хотя и редко реализуемую) возможность и способность реагировать нехарактерным для него образом, в сущ­ности, не являются совсем бездействующими: они постоянно оказыва­ют модулирующее, а порой и противодействующее влияние на деятель­ность других систем.

Сами же эти латентные нейродинамические системы, согласно выдвигаемой гипотезе, должны актуализироваться с тем большей ве­роятностью, чем более длительное время они пребывали в бездейст­вии. Отсюда можно предположить, что чем дольше оставались непро - явленными те или иные личностные черты, тем сильнее они «требу­ют» своей реализации. Этот нейрофизиологический механизм, вероят­но, лежит в основе той закономерности, о которой А. Н. Ткаченко пи­шет [24], что на высшем, личностном, уровне организации «наиболее характерной установкой является тенденция к самореализации...».

Реальность существования латентных нейродинамических систем, составляющих основу психологических черт, отличных от тех, которые определяют эксплицитную психобиологическую конституцию индиви­да, подтверждается не только общеизвестной сложностью человече­ского характера, но и нередко наблюдающейся у людей потребностью в более или менее периодической смене всей системы своего поведе­ния. Эта потребность, можно думать, составляет основу актерского призвания, а возможно, и стремления писателя как бы перевопло­щаться в образы персонажей своих произведений, а также и удоволь­ствия, испытываемого читателем от идентификации себя с этими пер­сонажами (сопереживание им). Примерами проявления такой потреб­ности могут также служить и случаи «двойной жизни», многократно описанные в художественной литературе, и некоторые серьезные ув­лечения («хобби»), требующие порой личностных качеств, существен­но отличающихся от тех, которые доминируют у индивида в его про­фессиональной деятельности. Крайним проявлением тех же механиз­мов, надо думать, являются феномены так называемой «второй жиз­ни» (судьбы Паскаля, Гогена, гусар, уходивших в монастыри, и т. п.). Я. Я. Рогинский [19] рассматривает как определенную закономер­ность коренное изменение социально-ролевых установок у выделяе­мых им социально-психологических типов характера.

Важно отметить, что сам субъект обычно не замечает иррацио­нального характера своих поступков, либо их мотивы остаются не вполне осознанными для него самого. Тем не менее, возникнув, эти не­осознаваемые побуждения не могут не оказывать влияния на осозна­ваемые мотивы: они либо включаются в последние, модифицируя их субъективный смысл, либо, если это в содержательном отношении оказывается невозможным, реализуются иными способами, например, в форме фантазий или сновидений, которые по своему содержанию нередко бывают чуждыми сознательным установкам субъекта. Не заключается ли частично биологическая роль этих психических явле­ний, в том, что они способствуют снятию такого возбуждения латент­ных нейродинамических систем, котбрбё йе может разрешиться иным способом?

Положительная биологическая роль латентных нейродинамиче­ских систем (включая и противодействующие) многогранна. Они обес­печивают возможность взаимопонимания между людьми, создавая способность к эмпатии. Своим противодействием доминирующим си­стемам, причем, возрастающим тем больше, чем активнее функци­онируют последние, латентные системы ослабляют ригидность до­минирующих установок, компенсируют тенденцию их к односторонно­сти, расширяя возможности адаптации индивида к меняющимся ус­ловиям жизни. Эта адаптация может отчасти осуществляться путем актуализации различных латентных нейродинамических систем, более соответствующих условиям, в которых оказывается субъект, особен­но когда он не в состоянии изменить эти условия. Подобное явление, возможно, составляет один из механизмов психологической защиты, заключающейся в перестройке системы субъективно значимых цен­ностей и, таким образом, в дезактуализации травмирующих пережи­ваний, которые травмируют уже тем, что не могут быть включены в прежнюю систему значимых ориентиров. Так, в случаях напряжен­ного ригидного аффекта (например, при длительных реактивных со­стояниях) латентные нейродинамические противодействующие систе­мы, будучи особенно глубоко депривированными и вследствие этого особо возбудимыми, могут актуализироваться и тем самым способ­ствовать смене установок и переоценке личностно-значимых цен­ностей.

Об эффектах совместного действия инстинктивных побуждений и о мнимых инстинктах

Биологически обусловленные инстинктивные побуждения, как правило, не проявляются в изолированном виде, а сочетаются друг с другом в различных комбинациях, участвуя в них в различной сте - лени. Эти сочетания инстинктивных побуждений могут составлять ос­нову некоторых форм специфически человеческой деятельности. Не­которые побуждения, доминирующие в этих комплексах, в той или «ной степени осознаются, другие же либо с трудом поддаются осо­знанию, либо остаются полностью неосознанными.

Так, напрймер, у одних людей доминирующим побуждением их деятельности является потребность приведения в порядок объектов внешней реальности, в частности, деятельности людей (личностный тип преобразователя, организатора, администратора) сооветственно субъективным представлениям о «порядке». К этому доминирующему побуждению подключаются и другие, «подпитывающие» его энергией и попутно реализующиеся в процессе деятельности. Например, органи­заторская деятельность позволяет реализовать потребности «Я» в по­вышении своего рангового уровня в социальной среде. Эта потреб­ность, в свою очередь, актуализирует (и одновременно допускает к реализации) потребности, порождаемые СОМ и системой, генерирую­щей агрессивно-оборонительные эмоции, что вызывается объективной необходимостью борьбы. Повышение рангового уровня субъекта спо­собствует удовлетворению его потребности в контакте с людьми, то есть потребности в «любви» с их стороны.

У других доминирует потребность приведения в порядок (в си­стему) сведений (знаний), идей, представлений о мире (тип мысли­теля, исследователя). Это побуждение косвенным образом способст­вует реализации потребности в повышении рангового уровня субъек­та и потребности «быть любимым», поскольку успешные результаты деятельности обеспечивают индивиду авторитет, влиятельность, сла­ву. Потребности систем, генерирующих агрессивно-обЬрдаительные] эмоции, и потребности, порождаемые СОМ, удовлетворяются в про­цессе познавательной деятельности за счет преодоления трудностей познания.

Варианты типов организации инстинктивных потребностей и по­буждений в иерархические системы могут быть расширены и они бу­дут соответствовать различным «звестным типам социально-психоло­гической ориентации, составляя их психобиологическую основу. Мы опускаем здесь анализ несомненного значения воспитания, способно­го в определенной степени изменить и «амортизировать» роль ин­стинктивных побуждений.

,Нам представляется любопытным, вероятно, неслучайное совпа­дение между различными вариантами организации вышеописанных инстинктивных потребностей, с одной стороны, и некоторыми посту­латами, выдвигаемыми различными психотерапевтическими школам» в качестве принципов организации душевной жизни личности.

Так, по-видимому, наблюдение пациентов, у которых доминиро­вали потребности СПМ и СОМ, дали основания 3. Фрейду постули­ровать в качестве руководящего мотива человеческого поведения его известный «принцип удовольствия».

Анализ психологического склада тех лиц, у которых доминиро­вали потребности, обусловленные активностью физиологических си­стем, генерирующих агрессивно-оборонительные эмоции, мог приве­сти Адлера к заключению о «принципе власти» в качестве интегри­рующей человеческой мотивации.

Изучение же индивидов, в психологической структуре которых доминировала «потребность в порядке», надо полагать, способство­вало формированию у В. Франкля концепции «стремления к смыслу» как глубинного свойства человеческой психики.

В некоторых случаях совместная деятельность нескольких биоло­гических механизмов может проявляться в таких стереотипно-устой - чивых сочетаниях, которые способны породить иллюзорное представ­ление о результирующем поведении как о проявлении самостоятель­но существующего инстинкта.

Так, мы полагаем, что, возможно, является ошибочным мнение о существовании особого биологического «инстинкта самосохранения» или «инстинкта жизни». На самом же деле у животных имеется, с одной стороны, ряд влечений, направленных на сохранение биологи­ческого гомеостаза (голод, жажда и т. п.), а с другой — эмоции стра­ха и ярости, которые в совокупности формируют поведение, способ­ствующее поддержанию жизни и избежанию гибели.

Соответственно, как мы полагаем, нет и врожденного инстинктив­ного страха смерти и тем более влечения к ней, существование кото­рого постулируют вслед за Фрейдом многие психоаналитики[93]. У жи­вотных отсутствует представление о смерти. Эмоция же страха у них генерируется специальными физиологическими механизмами [23] к возбуждается либо при повторной встрече с факторами, прежде вы­зывавшими боль, либо при внезапном и быстром изменении обста­новки (дезориентировка в ней), что биологически оправдано опасно­стью такой ситуации.

Так, например, животные пугаются быстро увеличивающихся в размере предметов, ибо такое восприятие сопряжено с нападением со стороны другого животного. Но такой же страх может вызвать и быстрое раскрытие зонтика перед глазами животного [23].

У человека, как мы полагаем, также не существует врожденно­го страха именно перед смертью, ибо у него нет врожденного пред­ставления о ней. Понятие о смерти как о небытии появляется на до­вольно высоком уровне культурного развития человечества. На ран­них же этапах его развития, покуда бытовали детально разработан­ные мифические представления о смерти как о загробной жизни, со­гласно данным историков и этнографов, сама смерть как таковая не вызывала страха, хотя первобытным людям были присущи многочис­ленные напряженные страхи мистического характера, не связанные с конкретными опасениями за жизнь. Отсутствует страх смерти и у не­которых глубоко религиозных людей нового времени, верящих в за­гробную жизнь, которую они также представляют себе более или ме­нее определенно.

Страх смерти, по нашему мнению, обусловлен высшей степенью негтредставимости для обыденного сознания (именно сознания) не­бытия и является проявлением негативного эмоционального компо­нента инстинкта ориентировки при невозможности ориентироваться в чем-то абсолютно неведомом. Этот страх стимулируется еще и на­ивным переносом в воображении своего прижизненного переживания на состояние после смерти («когда я буду мертв, то буду пережи­вать, что больше не живу»). Согласно имеющимся данным [10], у людей, получивших субъективный опыт пребывания в состоянии так называемой «клинической смерти», существенно снижается страх смерти. Да и самого Фрейда на мысль об «инстинкте смерти» навел случившийся с ним глубокий обморок, после которого он сказал: «Как приятно быть мертвым!» [29].

Включение

Мы изложили свои предположения о необходимом, с нашей точ­ки зрения, существовании некоторых досознательных (не бывших со­держанием сознания) неосознаваемых влияний на протекание ряда фундаментальных психических процессов у человека, составляющих основу его личности. Эти влияния неодинаковы и неоднородны как по своим источникам, так и по сущности.

Один вид неосознаваемых влияний на психику человека — эю деятельность конкретных физиологических эмоциогенных и латент­ных нейродинамических систем. Неосознаваемые влияния (на созна­ние) другого типа — это те, которые несут в себе само сознание в силу имманентно присущего ему свойства функционировать в соот­ветствии с «законом смысла». Этот закон заключается в том, что со­знание имеет неосознаваемую потребность выстраивать в иерархиче­ски структурированную систему элементы своего содержания по при­знаку их субъективной значимости. Данное свойство сознания прояв­ляется в автоматическом смыслообразовании и имеет следствием та­кое же автоматическое целеполагание. Таким образом, сознание в своей структуре содержит нес^ъемлемые от своей же сущности как сознания компоненты бессознательного. Принцип смыслообразования интегрирует и неосознаваемые влияния, идущие из эмоциогенных структур и латентных нейродинамических систем, которые, со своей «стороны, модифицируют ход сознательных процессов.

Исходя из вышеизложенных соображений, а также на основании наблюдений разнообразных проявлений человеческой психологии мож­но сделать вывод о существовании, по крайне мере, двух типов вза­имоотношений сознания и бессознательного. Один из них состоит в коррекции сознанием влияния спонтанных иррациональных неосозна­ваемых побуждений с целью удержания их в русле «смысла». Дру­гой тип взаимоотношений этих инстанций психики, как можно ду­мать, заключается в придании сознанием субъективного смысла спон­танно возникающим иррациональным по своей природе побуждени­ям. Другими словами говоря, в принципе (и так бывает в действи­тельности) деятельность сознания может быть направлена на созда­ние у субъекта иллюзорного ощущения разумности своих неразум­ных, по существу, побуждений и поступков.

Это явление составляет механизм такой, например, формы пси­хологической защиты, как рационализация, суть которой заключает­ся в отыскании места для иррационального побуждения или поступ­ка в имеющейся у субъекта системе внутренних ориентиров (ценно­стей) без разрушения этой системы. Без рационализирующей обра­ботки сознанием спонтанно возникающих эмоций и побуждений они ощущались бы субъектом в качестве чуждых его личности, и тогда они осознавались бы как таковые (что и происходит, например, в начале острых психотических состояний до сформирования бредо­вой системы,[11]).

Потребность в «смысле» (который мы выше определили как иерархически упорядоченную систему ценностей-ориентиров) может Лежать в основе таких пограничных состояний, как ипохондрический «уход в болезнь», субклинические паранойяльные состояния (вклю­чая фанатизм, уход в мистику и т. п., которые могут рассматривать­ся как патологические формы психологической защиты).

Своеобразный феномен бессознательного связан с ощущением своего «Я», относящегося к высшему проявлению сознания — самосо­знанию. Определив сознание как отдавание отчета в своих психиче­ских процессах некой инстанции — «Я», мы наталкиваемся на невоз­можность уловить эту бесконечно удаляющуюся инстанцию, может быть, являющуюся единственным принципиально неосознаваемым фе­номеном.

Итак, ряд фактов и рассуждений побуждают высказать пред­положение о том, что некоторые неосознаваемые психические фено­мены, даже не будучи продуктом вытеснения, являются функцией де­ятельности самого сознания и представляют собой не параллельно с сознанием протекающие процессы, а как бы изнаночную — неосо­знаваемую — сторону самих процессов сознания.

*

♦ *

Хотя предметом рассмотрения в нашей статье были те психиче­ские явления, которые обусловлены, так сказать, биологической «ипо­стасью» природы человека, совершенно ясно, что его поведение не является жестко предопределенным врожденными биологическими факторами. Однако не менее очевидно, что человек может совершать поступки совсем не по тем причинам, по которым, как он думает, он их совершает, и не осознавать, что эти поступки не ведут его к той


Цели, которую он преследует. Развитие представлений о бессознатель­ном и психологических защитных механизмах, на первый взгляд, приводит к заключению, что сознание, которому человечество давно привыкло доверять как инструменту познания, может являться сред­ством сокрытия истины, орудием самообмана, когда дело касается са­мопознания. На самом же деле правильный вывод, который следо­вало бы сделать из сложившейся кризисной ситуации, заключается в том, что человеческий разум просто не исчерпал еще своих позна­вательных и деятельных возможностей и что для познания человеком своей душевной жизни требуются какие-то иные методические при­емы и методологические принципы.

Действительно, ныне в свете нашего знания о «коварстве» со­знания нельзя уже простодушно доверять его подсказкам, когда де­ло касается самооценки и постижения субъектом причин своих дей­ствий. Это знание побуждает искать методы перевода, перекодиров­ки показаний субъективного сознания на язык объективных данных. Широкая и постоянная популяризация сведений такого рода может сыграть известную роль в нейтрализации отрицательных последствий «биологического детерминизма» в поведении людей. Надежду на не- безрезультативность такой просветительной работы дает существую­щее, как мы полагаем, инстинктивное стремление человека всячески эмансипироваться от своей биологической природы, что, по нашему мнению, также является одной из неосознаваемых мотиваций, опре­деляющих человеческое поведение. Ведь сущность доблести, всегда почитавшейся людьми, состоит именно в преодолении духом инстинк­тивных чувств («кодексы чести»).

Главным проявлением доблести всегда считалось преодоление страха. Но указания на биологически-инстинктивный характер гнева и злобы могут способствовать проявлению доблести в подавлении и этих чувств. Есть основания надеяться, что эта попытка мобилизовать агрессивные побуждения на борьбу с самими собой сможет когда - нибудь принести свои добрые плоды. Может быть, осознание ограни­ченных возможностей логически-рассудочной деятельности в деле ре­гулирования своего поведения и межчеловеческих отношений побудит человечество предоставить высшие полномочия в этой сфере иному уровню разума, а именно» опирающемуся на объективное знание нравственному чувству.

*

* *

В заключение — несколько слов об определении личности с уче­том изложенных, нами представлений о взаимоотношениях бессозна­тельных психических процессов и сознания.

Можно было бы сказать, что личность определяется системой внутренних ценностей-ориентиров, тем, в какую иерархию они вы­строены, каков приоритет этих ценностей, какие из них избраны субъ­ектом в качестве главных, а какие являются для него второстепенны­ми и третьестепенными. Однако такое определение личности было бы неполным. Выбор чего-либо одного одновременно означает отказ от чего-то другого. И хотя, в принципе, индивид свободен в своем выбо­ре, однако разным людям в разной степени трудно отказаться от внешне как будто одинаковых ценностей и в разной степени трудно отстаивать также как будто бы одинаковые ценности. Так, физиче­ски слабому человеку храбрость дается труднее, чем сильному. По­этому личность характеризуется также и степенью усилий, которые ей необходимо применить для построения и сохранения своей систе­мы ценностей.

22. Бессознательное, IV

Личность также характеризуется прочностью системы внутрен­них ценностей (ориентиров), то есть степенью субъективной актуаль­ности интрапсихической реальности по сравнению с реальностью внешней. В этом отношении объективное научное психологическое определение личности совпадает с житейским пониманием этого тер­мина, под которым. подразумевается «сила духа», «духовность», та есть значительная независимость внутреннего мира человека (его ин­трапсихической реальности) от реальности внешней. И именно это качество, по мысли Ф. В. Бассина [24], является источником актив­ности личности, поскольку побуждает человека воздействовать на внешний мир с целью привести его в соответствие со своей интра­психической реальностью.

Данное определение личности описывает ее лишь как психологи­ческий феномен, но не включает в себя морально-оценочные призна­ки. И сила, и активность, и духовность, и бескорыстие, и даже субъ­ективно позитивные идеалы личности вовсе не тождественны ее реаль­ной социально-положительной роли. Эта роль определяется тем, ка­кова объективная ценность субъективной интрапсихической системы ориентиров личности.

BIOLOGICALLY DETERMINED UNCONSCIOUS MOTIVATIONS IN THE STRUCTURE OF PERSONALITY

V. A. FAIVISHEVSKI

11th Psychoneurological Prophylactic Centre, Moscow SUMMARY

A hypothesis is advanced on the necessary occurrence of unconscious in­fluences on man’s emotions, consciousness and behaviour on the part of in­stincts and functional systems in the evolution as regulators of behaviour for­med at the preeonscious and even psychic (mental) stages of phylogenesis. Ц

The activity of physiological systems forming defensive and aggressive emotions and general motivation systems constitutes one such imconscious influence. Ranked with these are latent neuro-dynamic brain systems, postu­lated as a hypothesis, in which some congenital typological psychological traits are engrammed.

Another type of unconscious influences on consciousness is due to the prop­erty— immanently inherent in consciousness — of arranging the content of the mind into hierarchically structured’ systems. It is supposed that this characteristic originates from the primordial instinctual need of every living being to be oriented in its environment.

This property of consciousness constitutes the essence of the „lawjof meaning“ — formulated by F. V. Bassin — which integrates man’s entire mental activity.

Various collisions of the interrelations of consciousness and unconscious relations are considered in the light of the above ideas.

3 38


1. АНАНЬЕВ Б - Г., Человек как предмет познания, Ленинерад, 1968.

2. БАССИН Ф. В., Значение переживания и проблема собственно психологической за

Коиомерности. Вопросы психологии, 1971, 4, 101—113.

3- БАССИН Ф. В*, К развитию проблемы значения и смысла. Вопросы психологии, 1973, б, 13—24.

4. БАССИН Ф. В-, РОЖНОВ В. Е., РОЖНОВ А М. А-, К современному пониманию

Психической травмы и общих принципов психотерапии. В^кн.: Руководство по психо­терапии. Ред. Рожнов В. Е. М., Медицина, 1974, 39—53.

5. БРОМЛЕЙ Ю - В-, Этнос и этнография, цит. по 12.

6- ВЫГОТСКИЙ Л - С., Мышление и речь - Психологические исследования, М.—Л., Го­сударственное социально-экономическое издательство, 1934.

7. ГЕЛЬГОРН Э-, ЛУФБОРРОУ Дж., Эмоции и эмоциональные расстройства, М., Ме­

Дицина, 1966-

8. ДОБРОВИЧ А. Б-, Фонарь Диогена, М., Знание, 1981.

9. ДОБРОВИЧ А. Б-, Я—театр одного актера - Знание — сила, 1979, 28—31.

10. ЗИННУРОВ Ф-, Вознесение младшего сержанта. Знание — сила, 1982, 8, 36—37.

1Ь КЕРБИ КОВ О - В-, Острая шизофрения, М., Медгиз, 1949.

12. КУБ Б ЕЛЬ Л - Е., Этнические общности и потестар но-пол итические структуры до­

Классового и раннеклассового общества. В кн.: Этнос в доклассовом и раннеклассо­вом обществе, М., Наука, 1982, 124—146.

13. КУЗНЕЦОВ О. Н-, ЛЕБЕДЕВ В - И-, Психология и психопатология одиночества,

М., Медицин а, 1972.

14. МАРКС К-, Тезисы о Фейербахе. Сочинения, т. 3.

15- МИЛНЕР П-, Физиологическая психология, М-, 1973-

16- МОГИЛЕВСКИЙ А - Я-, Современные представления о роли серотонина в деятель-

Ности нервной системы - Успехи современной биологии, 1963, 3, 322—336.

17. НАДИРАШВИЛИ IIL А-, Понятие установки в общей и социальной психологии, Тби*

Лиси, 1973-

18. ПОРШНЕВ Б* Ф-, Социальная психология и история, М-, 1966.

19. РОГИНСКИЙ Я - Я*, Проблемы антропогенеза, М., Высшая школа, 1969.

20. СМИРНОВ В - М., Стереотоксическая неврология, Ленинград, Медицина, 1976.

21. ТИХ Н. А., Предыстория общества, Ленинград, 1970.

22. УХТОМСКИЙ А. А., Собрание сочинений, 192—197.

23. ХАЙНД Р., Поведение животных. Синтез этологии и сравнительной психологии, М.,

Мир, 1975.

24. Бессознательное: природа, функции, методы исследования, т. д. I—III, Тбилиси, "Мец-

Ниереба“, 1978.

25- FROMM Е-, Man for Himself, Greenwich, Con., 1947.

26. GALAMBOS R., Davis H-, Inhibition of Activity in single auditory nerve fieber by

Acoustic stimulation. J. Neurophysiology, 7 (1944), 227—303.

27. HEATH R. G-, MONROE R. P-, MICKLE W. A. Stimulation of the amygdaloid nucleus

In a schizophrenic patient, American Journal of Psychiatry, III (1955), 862—863.

28. HEATH R - G-, Electric stimulation of the brain in man. American Journal of Psychiat­

Ry, 120 (1963), 571—577.

29. JONES E., The Life and Work of Sigmund Freud, I. New York, Basic Books, 1953.

30. KING H. E-, Psychological effects of excitation in the limbic system. In.* Electrical

Stimulation of the Brain, Austin, 1961.

31. LORENZ K-, On Aggression, New York, Bantam Books, 1971.

32. OLDS J-, MILNER P., Positive reinforcement produced by electrical stimulation of eep-


Tal area and other regions of rat brain. Journal of Comparative and Physiological Psychol­ogy, 47 (1954) 419—427.

33. OLDS J., Hypothalamic substrates of reward. Psychological Review, 42 (1962), 554—

604.

34. RIESEN A. H-, Sensory deprivation. In:JStellar E. and Sprage J. M. (Eds.). Progress in

Physiological Psychology. New York, Academic Press, 1 (1966), 117—147.

35. TINBERGEN N-, The Study of Instinct. Oxford, Clarendon, 1951, 35.

36. TINBERGEN N., Derived activities: their causation, biological significance, origin

And emancipation during evolution. Quarterly Review Biology, 27 (1952), I—32.