Книги по психологии

ПАМЯТЬ И БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ
Б - БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ ПРИРОДА. ФУНКЦИИ МЕТОДЫ ИССЛЕДОВАНИЯ

Д. Ш. ПАРДЖАНАДЗЕ

Тбилисский государственный университет

Память по своей сущности неразрывно связана с бессознательны­ми явлениями психики. Даже поверхностное описание функции памя­ти предполагает существование бессознательного (ведь память в ла­тентном состоянии не что иное, как содержание, сохраняемое в бессо­знательном виде). Поэтому вызывает удивление, что исследований, в которых дана была бы попытка подойти к объяснению ряда вопросов па­мяти с позиции бессознательного, меньше, чем следовало бы ожидать.

Бессознательное в процессах памяти может проявиться в следую­щих ее аспектах: 1) в процессе отражения раздражителя, 2) в самой форме сохранения информации, 3) в динамической организации сохра­ненного материала и 4) в продуктивном применении его согласно ак­туальным потребностям и нуждам организма.

Где и как хранится информация и каким механизмом регулирует­ся выход ее в сознание или включение ее в целостную деятельность личности, было одной из главных проблем, над решением которой ра­ботали целые поколения ученых. И хотя многие из них не обращались к понятию бессознательного, оно всегда присутствовало как сущест­венная составная часть понимания памяти. Поэтому современный ана­лиз и интерпретация результатов этих исследований выявляют ряд ин­тересных фактов и закономерностей памяти и ее механизмов в пла­не проблемы бессознательного.

Ввиду сложности самой природы памяти на протяжение всей ис­тории ее изучения ученые отдавали «предпочтение» то одному ее ас­пекту, то другому. Был период, когда функцию памяти сузили настоль­ко, что ее понимали лишь как хранилище прошлых впечатлений, от­няв у нее активность и динамику. Была и другая крайность, когда всю психику сводили к процессам памяти в широком смысле слова (прав­да, второй подход имел больший резон).

Однако, факты ведут ученых по своей логике. Значение памяти для человека не вмещалось в узкие рамки понятия хранилища. Па­мять — нечто большее, чем простой склад впечатлений. Память — это динамическая система, без активного участия которой невозможен ни один процесс познания.

Действие памяти начинается с процесса восприятия. Но, в свою очередь, и восприятие зависит от прошлогр опыта личности, который не только организует динамичный фон для приема информации, но и активно вмешивается в этот процесс. Признание такой активности бы­ло вызвано необходимостью объяснить особо демонстративные факты различий в восприятии, носящие интер - и интраиндивидуальный харак­тер. Впервые на это указал Лейбниц [ 14], который ввел в психологию понятие апперцепции. Вначале апперцепцию связывали с действием различных психических функций. Так, например, согласно Лейбницу, не вся совокупность восприятий входит в сознание, т. е. сознанием вос­принимается не весь объект или явление, а та часть, на которую на­правлено внимание. Апперцепция для Лейбница есть результат пас­сивного принятия перцепций и активной деятельности субъекта при этом. По Лейбницу, апперцепции без внимания не бывает.

Авенариус считал [14], что апперцепция определена экономией мышления, которое ограничивает появление необходимых представле­ний из прошлого опыта. Не трудно заметить, что в обоих случаях ап­перцепция, по мнению авторов, направляется процессами сознания.

Очень важное влияние на последующее развитие понятия аппер­цепции имел взгляд Гербарта на механизм апперцепции. Гербарт [14] подчеркивает активную природу прошлого опыта, находящегося в не­осознанном состоянии. Апперцепция данного предмета для него озна­чает всплывание навстречу объективным ощущениям, идущим от пред­мета, соответствующих до того момента бессознательно существую­щим представлениям (апперцепирующей массы). Эти представления ассимилируются с ощущениями, и вследствие слияния представлений с актуальными ощущениями происходит восприятие определенного объекта. У Гербарта впервые встречаемся с «Я», которое строится из прошлых представлений. И хотя Гербарт фактически отождествляет личность (Я, субъект) с прошлым опытом, он тем самым подчеркива­ет огромную роль прошлого опыта (бессознательной апперцептирую - щей массы) для психической активности.

И для Вундта [3] апперцепция связана с вниманием. Вундт ука­зывает на большую сложность анализа мотивов внимания. «В аппер­цептивных последовательностях участвует и влияет вся совокупность того, что было вообще пережито данным индивидумом, вся предшест­вующая история его развития, которую в каждом частном случае со­вершенно невозможно точно проанализировать» [3, 50]. Почему нель­зя проанализировать? Потому, что весь прошлый опыт слился в одно целое. Это слияние произошло как бы самой собой. Здесь уже нет той однозначной зависимости, когда каждое следующее звено определено предыдущим.

Джемс термину’ «апперцепция» предпочитает термин «ассимиля­ция», считая, что этот последний лучше выражает активный характер процесса. «Прошлый опыт активно вмешивается в процесс познания и модифицирует его, но он и сам видоизменяется под влиянием новых впечатлений» [2, 275]. Джемс проводит аналогию между действием ап­перцепции и ассоциацией. «Данный объект опыта вызывает в нас то или другое представление в зависимости от нашего характера, привы­чек, памяти, воспитания, наших предшествующих опытов[87] и нашего настроения в данную минуту, в общем от всей нашей природы и на­шего психического склада» [2, 276]. Не трудно заметить, что объем понятия апперцепции заметно расширйлся. Появилась возможность преодоления основного порока традиционной психологии, не учитыва­ющей целостной личности,, в которой все психические функции нахо­дятся во взаимосвязи. Однако Джемс не пользуется такой возможно­стью и в конце концов действие апперцепции сводит к функции мыш­ления. «Победоносное ассимилирование нового со старым есть в сущ­ности типичная черта интеллектуального удовольствия» [2, 279].


Апперцепцию Джемс понимает, как сознательный процесс взаимо­действия представлений между собой.

Специфика языка — быть носителем гораздо большей информа­ции, чем это представлено осознанным его содержанием. Способность досознательно отразить с помощью слова общее между объектами де­лает возможным развитие познавательной активности субъекта, так как слова служат ориентирами для нее. Эту мысль на примере худо­жественного слова и повседневных понятий убедительно доказала Д. И. Рамишвили, заключив, что общие отношения объективного мира находят отражение в психике человека лишь посредством речи, лишь через языковый процесс и тем с&мым обусловливают возникновение предметного сознания, восприятия мира как упорядоченного целого.

В языке, слове отражается не только значение объекта, но и'вся система отношений, фиксированная как в социальном, так и в индиви­дуальном опыте человека. Однако не все моменты этой системы могут осознаваться человеком заранее. И, тем не менее, они активно участву­ют в деятельности человека — в процессах отражения нового, при ре­шении актуальных задач и т. д. Если новое не находит опоры в старой системе отношений, то это новое проходит для человека незамеченным.

Та же закономерность лежит в основе того факта, что каждое яв­ление воспринимается человеком в зависимости от того, в какую систе­му оно вошло, т. е. одно и то же явление для разных людей может иметь разную «ценность». Так, например, историк совершенно иначе воспринимает даже неизвестные ему развалины крепости, чем человек, никакого отношения не имеющий к истории и не интересующийся ею.

«В наших умах, — пишет Джемс, — происходит постоянная борь­ба между стремлением сохранить наши идеи в неизмененном виде и стремлением к их обновлению» [2, 279]. Согласно Джемсу, это — осо­знанное стремление. Но о каком осознании может идти речь у двухго­дичного ребенка, который, впервые увидев апельсин, называет его мя­чиком (пример Джемса). Именно этот пример говорит о бессознатель­ной природе влияния прошлого опыта на восприятие. Прошлый опыт представлен в сознании ребенка словом «мячик», но когда ребенок впервые видит апельсин, он по некоторым признакам отождествляет его с мячиком. Но ведь никто не будет утверждать, что это отождест­вление у ребенка является результатом сознательного противопостав­ления признаков апельсина с признаками мячика.

Слово, речь является опорой для прошлого опыта. На это указы­вали многие, но соответствующих выводов не делали[88]. На наш взгляд, в этом отношении очень продуктивна теория Д. И. Рамишвили о си­стемном характере отражения, утверждающая необходимость наличия на каждом определенном уровне развития психики, системы ориенти­ров для вступления в действие отдельного стимула. Нам кажется, что применение этой теории может пролить свет на многое [9].

Организм приобретает опыт на всех ступенях развития психики. Это — один из основных и специфичных ее законов. Однако отражение и применение опыта на разных уровнях развития происходит по разно­му, в соответствии с теми ресурсами и возможностями, которые имеют­ся, у организма на данной ступени. На основе анализа богатого это - логического материала Д. И. Рамишвили заключает, что «тот или иной раздражитель может быть выделен, встать в центре перцептивного процесса живого существа и выполнить функцию стимула лишь на ос­нове данности системы определенных отношений» [9, 39]. Генетиче­ски ранними системами являются системы, построенные на временных и пространственных распорядках и действующие в наличной ситуации hic at nun. Каждому виду присуща «своя» система отношений, которая помогает ему уловить в процессе психического отношения конкретное явление — полезное и необходимое, либо» угрожающее. Но психическое отражение развивается в процессе приспособления к изменяющимся условиям окружающей среды. Это осуществляется за счет подвижно­сти и умножения новых систем. Именно этим можно объяснить на уров­не антропоида возможность появления качественно новых систем, в ча­стности, способность психики объединить две системы в одну при реше­нии актуальной задачи (сравните с «практическим интеллектом» Кел­лера). Однако, аналогичные случаи, правда единичные, даны и на очень ни ких ступенях развития (случаи Einsicht-a у крыс). Все это свидетельствует о том, что возникла новая совокупность отношений на базе имеющихся систем. Согласно Бойтендайку, в этом и заключается продуктивная природа психики.

На человеческом же уровне в роли ведущих систем ориентиров выступает язык, языковая активность. «В этой последней постоянно и не­прерывно фиксируется социальный опыт, далеко выходящий? а преде­лы всякого индивидуального существования и тем самым освобожден­ный от прикованности к конкретной ситуации и актуально данным со­держаниям сознания. В соответствии с этим системы, данные посредст­вом языка и направляющие человеческое сознание, отражают самые общие, самые абстрактные отношения объективного мира. Именно бла­годаря этому обстоятельству, человеческая психика может отразить та­кие моменты объективной действительности, которые лежат по ту сто­рону животного существования и возможностей» [9]. Вместе с этим Д. И. Рамишвили совершенно справедливо подчеркивает, что «под со­циальной природой языка следует понимать не только знания, которые выходят за пределы нашего опыта и включают в себя выводы, сделан­ные великими мыслителями и исследователями, жившими до нас, и ко­торые сосредоточены в библиотеках, но что благодаря языку, даже ес­ли человек не переступал порога библиотеки, он все же является сы­ном своей эпохи» [9].

Если на низших ступенях развития поступление индивидуального опыта строго ограничено и происходит на основе специфичных (для данного вида) систем отношений5, то на уровне вербальной психики данные в языке общие отношения в виде систем и их взаимопроникно­вения создают возможность неограниченного прохождения все новых и новых объектов и их признаков в отражательную.

Но не только новые впечатления способны взбудоражить старые системы. Находясь в нашей памяти, они не остаются неизменными. Там, в глубине нашей психики, за рамками сознания, они, будучи частями нашей личности, продолжают «работать»: влияют друг на'друга, изме­няются, перекрывают друг друга, соединяются, выявляя все новые и новые отношения и грани отраженных явлений. Иначе невозможно бы­ло бы объяснить множество фактов внезапного озарения при решении проблем, уверенности в воспоминаниях и т. д.

Симптоматичен анализ математического творчества, предпринятый Пуанкаре, который старается доказать «бессознательную работу» на­шей психики. Согласно Пуанкаре, озарение, которое приходит к челове­ку в творчестве,— мнимое озарение. На самом деле это результат дли­тельной неосознанной работы, вследствие которой сознательная работа стала более плодотворной. И далее: «Математическое творчество не есть простая сумма силлогизмов. Математические факты — это такие факты, которые открывают нам связь между другими законами, извест­ными уже давно, но ошибочно считавшимися не связанными друг с другом» [6, 361].

В этом контексте, по нашему мнению, уместно вспомнить Штерна, который одним из первых обратил внимание на интериндивидуальные различия способности человека применить прошлое при решении акту­альной задачи в том случае, когда связь прошлого с настоящим не оче­видна. К функции какой познавательной активности можно отнести эту способность — продуктивно применить свой прошлый опыт для реше­ния актуальной задачи, — если не к памяти в широком смысле этого слова?

Здесь встает очень важный вопрос: как находит человек в своей па­мяти ту информацию, без которой решение задачи было бы невозмож­но. Для решения этого вопроса надо вспомнить о том, что действуют не отдельные психические процессы, а личность в целом и что строго ограниченных границ ни одна из психических функций не имеет.

Из числа исследователей психологии памяти одним из первых на этот вопрос попытался ответить Бартлетт. Он указывал на возможность неосознанной переработки материала в «схемах»[89]. По содержанию и функции отдельно взятая «схема» мало чем отличается от вышерассмот­ренной «апперцепирующей массы».

Схема, по определению Бартлетта, — активная организация про­шлых реакций. Прошлое действует как унитарная масса, а не как сум­ма отдельных явлений. Каждое новое впечатление меняет эту схему и само меняется под влиянием схемы. Бартлетт особо подчеркивает, что для формирования и активации схем участие сознания не обязательно.

На человеческом уровне, когда в дело вступают социальные отно­шения с другими людьми, хронологическая организация схем, достаточ­ная на низших ступенях развития психики, должна быть уже заменена более сложной организацией, которая обеспечивает нахождение необ­ходимой для деятельности информации не только из непосредственно предшествующего опыта.

Именно для решения вопроса: как находит человек в прошлом опыте точно ту информацию, которая необходима в данный момент, — Бартлетт вводит понятие «аттитюда». Аттитюд и схема являются для Бартлетта основой психологического механизма памяти.

Согласно Бартлетту, человек воспринимает не отдельные детали сложного явления или ситуации, а получает общее впечатление от вос­принимаемого явления, и на основе этого впечатления он конструирует детали. Ссылаясь на экспериментальные данные, Бартлетт указывает, что такое конструирование может оказаться в деталях не совсем точ­ным, но, по его мнению, это неважно, так как в жизни точное воспроиз­ведение необязательно Главное — сохранить и воспроизвести суть яв­лений.

Общее впечатление и есть для Бартлетта аттитюд, который играет решающую динамическую роль в процессах памяти. Аттитюд, по словам Бартлетта, субъективно переживается как сложное психическое состоя­ние, которое очень трудно описать словами, но которое носит аффектив­ный, чувственный характер. «При запоминании первое, что появляется у субъекта, это аттитюд, на основе которого происходит и запоминание, и воспроизведение. Аттитюд ведет за собой процесс репродукции и ое же является индикатором ее достоверности» [13].

Однако, несмотря на то, что своей теорией Бартлетт внес значитель­ный вклад в развитие психологии памяти, некоторые аспекты его теории не до конца разработаны.

В первую очередь это касается понятия схемы, которая, согласно Бартлетту, является формой хранения прошлых впечатлений. С введе­нием понятия схемы. Бартлетт подчеркивает отношение субъекта к ре­альному миру, способность сохранить объективный мир не в виде от­дельных представлений, а в виде общей картины, сути явлений. Одна­ко из суждений Бартлетта не ясно, к какому психологическому явлению или процессу относится схема. Что это — обобщенный образ, мысль или что-то другое?

Если встать на позицию Д. Рамишвили и принять положение о пер­вичности языка в ее интерпретации, понятие схемы приобретает боль­шую реальность. И становится понятной неограниченная способность психики человека объединять прошлый опыт и вновь поступающую ин­формацию во все новые и новые системы и тем самым обеспечивать поступательнде движение психической активности.

Симптоматично, что положение о системном характере отражения, объективной реальности [9] прекрасно объясняет подмеченную Барт­леттом закономерность, что схемы на низких ступенях развития (надо - вербальной ступени) должны быть построены по хронологическому принципу, т. е. ограничены во времени и пространстве (см. выше).

Что касается аттитюда, на первый взгляд может показаться, что это понятие имеет некоторое сходство с установкой Узнадзе. Эту иллюзию сходства создает динамизм обоих понятий. У Бартлетта аттитюд явля­ется ведущим фактором как при восприятии, так и при репродукции. Он ведет, регулирует отражение и познание. Однако, для Бартлетта атти­тюд — это аффективное состояние субъекта, которое проявляется в ря­де психических переживаний — сомнении, удивлении, негодований. Бартлетт описывает случаи, когда испытуемые вначале характеризо­вали запоминаемый материал как знакомый, пропорциональный, ин­тересный, приключенческий и через некоторое время воспроизводили его на основе этих характеристик.

По нашему мнению, данные примеры больше указывают на ас­социативную связь между материалом и его эмоциональной оценкой. Это является скорее доказательством сохранения сопровождающих эмоциональных состояний, чем аналогом установки Д. Н. Узнадзе.

Существенным и специфичным признаком установки, согласно* Д. Н. Узнадзе, является то, что она не дана в виде феноменологиче­ского процесса. Д. Н. Узнадзе особо подчеркивает роль всей лично­сти в процессах отражения и познания. «Установка является модусом субъекта как целостной личности. Поэтому вполне допустимо, чтобы содержание сознания, формированное на основе определенной уста­новки, исчезло, а установка продолжала существовать, что значит, что прошлые переживания продолжают существовать не в виде следа или бессознательных представлений, а в виде установки» [10, 332].

Именно установка обеспечивает нахождение той информации, ко­торая необходима в данный момент. Собственно говоря, эту же функ­цию приписывает Бартлетт аттитюду, однако методологическая осно­ва этих двух понятий совершенно различна.

Д. Н. Узнадзе подчеркивает, что сохраняется установка совсем иначе, чем определенный след. «Когда говорим о сохранении установ­ки, это значит, что продолжает существовать определенный модус 296 субъекта, сам субъект, определенно направленный. Несомненно, что в латентном периоде памяти установка не дана актуально. Актуаль­ной' она становится только в момент репродукции. Но, тем не менее, сам субъект ведь продолжает существовать. Это уже не тот субъект, который был до появления у него определенной установки. Если его поставить в соответствующие установке условия, он будет действовать совсем иначе, чем действовал бы до ее образования. В данном случае имеет место актуализация его установки. Таким образом, мы имеем полное право говорить о сохранении установки, о продолжении ее су­ществования даже тогда, когда эта установка не актуальна. Однако - это сохранение совершенно отлично от сохранения отдельных пере­живаний (сравните с Бартлеттом — Д. П.). Оно является сохранени­ем самого субъекта, уже измененного в определенном направлении, субъекта, обладающего определенными диспозицибнными возможно­стями» [10, 333].

Именно поэтому становится понятной возможность психики че­ловека применить свой прошлый опыт при решении актуальных задач даже досознательно. На основе актуальной и актуализированной ус­тановки прошлый опыт модифицируется, трансформируется, происхо­дит скрещивание старых и вновь поступающих систем, что и обеспе­чивает продуктивную реакцию на актуальные задачи, поставленные реальностью перед человеком. Если вспомнить указанные Штерном интериндивидуальные различия этой способности, то не трудно уви­деть основу этих различий в особенностях самой установки.

В наших экспериментах [4] решение поставленной перед испы­туемыми задачи было возможно только на основе прошлого опыта,, хотя необходимость его применения была завуалирована и не очевид­на. Оказалось, что результаты зависели от характеристик установки, в частности, статичность, высокая возбудимость и стойкость фиксиро­ванной установки коррелировали с эффективным применением про­шлого опыта при решении задач. Причем, и это особенно важно, са­ми испытуемые не осознавали, что при решении задачи им был при­менен прошлый опыт. Этот последний оказался включенным в совер­шенно новую систему, осознать роль прошлого опыта в которой они были в состоянии только после вмешательства и наводящих вопросов экспериментатора. Эти результаты еще раз демонстрируют тот факт, что активность установки возможна без ее феноменологической дан­ности.

* Важные результаты в этом отношении были получены в экспери­ментах В. В. Григолава [1], в которых подтверждается возможность отражения и сохранения иррелевантных раздражителей. Причина раз­личий этих результатов со сходными результатами Кюльпе, по авто­ру, в том, что Кюльпе «следы восприятия иррелевантного раздражите­ля ищет в сознании (памяти)», а Григолава — в целостном состоянии личности, которое представлено в виде установки.

Однако, следуем отметить, что упоминание памяти, наряду с со­знанием в том контексте, который дан у В. В. Григолава, по нашему мнению, неу совсем уместно, так как иррелевантные раздражители со­храняются именно в памяти в широком смысле этого слова. Ведь память не исчерпывается только сознательными процессами, созна­тельным поиском прошлой информации. Установочная теория памяти *[10, 332] предполагает сохранение установки целостной личности. По­этому в необходимых условиях личность на основе актуализирован­ной, а также актуальной установки мобилизует свои ресурсы и воз­можности для решения насущных задач.

MEMORY AND THE UNCONSCIOUS

D - Sh. PARJANADZE

Tbilisi State University, Faculty of Philosophy and Psychology SUMMARY

The article deals with the problem of the role of the unconscious in mem­ory. The unconscious, can be manifested in: 1) the reflection of stimuli, 2) preservation of information 3) dynamic organization of retained materi­al, and 4) the productive satisfaction of the needs of the organism.

It is shown that on the basis of memory (in a broad sense of the word), considered as an active and dynamic system, every kind of cognitive activi­ty is possible. An analysis of different psychological views on the uncon­scious aspects of memory has led the author to the conclusion that D. Uzna - dze’s theory of set has the most productive explanatory value. Set is not given as a phenomenological process. According to Uznadze past experience is retained in set and regulates the subject’s action.

The role of language in memory is also discussed, with consideration of language as an instance of unconscious fixation of social experience (D. Ramishvili). Although a large number of past relations remains unconsci­ous, they play an important role in cognitive and creative processes.

ЛИТЕРАТУРА

I. ГРИГОЛАВА В - B-, Контрастная иллюзия, бессознательное и установка., В кн.: Бес­сознательное, под ред., А. С. Прангишвили, А. Е. Шерозия Ф. В. Бассина, Тбили­си, 1978, т. 1.

2- ДЖЭМС УИЛЛЬЯМ, Психология, Петрогр. д, 1916.

3. ЛАНГЕ H. Н-, Психология, М., 1920-

4. ПАРДЖАНАДЗЕ Д. Ш-, К вопросу в взаимосвязи типов фиксированной установки и

Процесса памяти, В сб.: VII закавказская конференция психологов, Тбилиси, 1977.

5. ПАРДЖАНАДЗЕ Д. Ш.,0 некоторых видах переработки информации в процессе крат­

Ковременной памяти, «Сообщ. Акад. наук ГССР», т. 55, 1963-

6. ПУАНКАРЕ А., Математическое творчество, Хрестоматия по общей психологии, изд-

Во МГУ, 1981.

7. ПРАНГИШВИЛИ А. С., Уверенность и воспоминании. Экспериментальные исследо­

Вания по психологии установки, Тбилиси, 1958.

8. РАМИШВИЛИ Д - И-, Бессознательное в контексте речевой активности. В кн.: Бессоз­

Нательное, т. III, под. ред. Прангишвили A. C., А. Е. Шерозия, Ф. Б. Бассина, Тбилиси, 1978-

9. РАМИШВИЛИ Д. И., Основная психологическая закономерность психологического

Процесса. В сб.: Психология речи и некоторые вопросы психолингвистики, Тбили­си, 1979.

10. УЗНАДЗЕ Д. Н-, Общая психология, Тбилиси, 1940.

11. УЗНАДЗЕ Д. H., Экспериментальные основы психологии установки, В кн.: Экспе­

Риментальные исследования психологии установки, Тбилиси, 1958-

12. ЯРОШЕВСКИЙ М. Г., АНЦЫФЕРОВА Л. И-, Развитие и современное состояние

Зарубежной психологии, М., 1974.

13- BARTLETT F. G., Remembering, Cambridge, 1932.

14. PHILOSOPHISCHES WÖRTERBUCH, В - 1, Leipzig, 1971.

298