Книги по психологии

НА ПЕРЕКРЕСТКЕ ПУТЕЙ К ИЗУЧЕНИЮ ПСИХИКИ ЧЕЛОВЕКА: БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ, УСТАНОВКА, ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ
Б - БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ ПРИРОДА. ФУНКЦИИ МЕТОДЫ ИССЛЕДОВАНИЯ

А. Г. АСМОЛОВ

Московский государственный университет, факультет психологии

Может ли анализ сферы бессознательного на основе такой кате­гории советской психологии, как категория деятельности, углубить представления о природе неосознаваемых явлений? И есть ли вообще необходимость в привлечении к анализу сферы бессознательного этой категории?

Чтобы ответить на этот вопрос, попробуем провести мысленный эксперимент и взглянем глазами участников первого симпозиума по проблеме бессознательного (1910) на прошедший по этой же пробле­ме симпозиум в Тбилиси (1979). По-видимому, Г. Мюнстерберг, Т. Ри - бо, П. Жане, Б. Харт не почувствовали бы себя на этом симпозиуме чужими. Г. Мюнстерберг, как и в Бостоне (1910), разделил бы всех участников на три группы: широкую публику, врачей и психофизи­ологов. Представители первой группы говорят о космическом бессо­знательном и о сверхчувственных способах общения сознаний. Врачи обсуждают проблему роли бессознательного в патологии личности, прибегая к различным вариантам представлений о раздвоении созна­ния, расщеплении «я». Физиологи же утверждают, что бессознатель­ное есть не что иное как продукт деятельности мозга. Лишь положе­ния двух теорий оказались бы совершенно неожиданными для Г. Мюн- стерберга. Это — теория установки Д. Н. Узнадзе и теория деятель­ности Л. С. Выготского, А. Н. Леонтьева и А. Р. Лурия. Принципиаль­ная новизна состоит прежде всего в исходном положении этих концеп­ций: для того, чтобы изучить мир психических яв­лений, нужно выйти за их пределы и найти та­кую единицу анализа психического, которая са­ма бы к сфере психического не принадлежала.

Если это требование не соблюдается, то мы возвращаемся к ситу-- ации бостонского симпозиума. Дело в том, что пытаться понять приро­ду неосознаваемых явлений либо только из них самих, либо исходя из анализа физиологических механизмов или субъективных явлений сознания — это все равно, что пытаться понять природу стоимости из анализа самих денежных знаков [1, 93]. В натуре индивида можно, ра­зумеется, обнаружить те или иные динамические силы, импульсы, по­буждающие к поведению. Однако, как показывает весь опыт развития общепсихологической теории деятельности (см. А. Н. Леонтьев, 1983; С. Л. Рубинштейн, 1973), лишь анализ системы деятельности индиви­да, реализующей его жизнь в обществе, может привести к раскрытию содержательной характеристики многоуровневых психических явле­ний. С предельной четкостью эта мысль выражена А. Н. Леонтьевым. Он пишет: «Включенность живых организмов, системы процессов их. органов, их мозга в предметный, предметно-дискретный мир приводит к тому, что система этих процессов наделяется со­держанием, отличным от их собственного содер­жания, содержанием, принадлежащим самому пред­метному миру.

Проблема такого «наделения» порождает предмет психологиче­ской науки!» [20, 261].

Любые попытки понять содержание и функции сознания, бессо­знательного, установки вне контекста реального процесса жизни, вза­имоотношений субъекта в мире с самого начала обессмысливают ана­лиз этих уровней отражения действительности. Рассматривать созна­ние, бессознательное и установку вне анализа деятельности — это значит сбрасывать со счетов ключевой для понимания механизмов уп­равления любой садооразвивающейся системы вопрос, поставленный

Н. А. Бернштейном: «...для чего существует то или иное приспо­собление в организме...»? ¡[см. 326]. Психика в целом, сознание и бес­сознательное в частности представляют собой возникшие в ходе при­способления к миру функциональные органы деятельности субъекта. Эволюция деятельности живых существ привела к появлению сознания и бессознательного, как качественно отличающихся уровней ориенти­ровки в действительности. Для обслуживания деятельности они с не­обходимостью появились; вне деятельности их просто не существует. Поэтому-то логическая операция их изъятия из процесса взаимоотно­шений субъекта с действительностью перекрывает дорогу к изучению закономерностей осознаваемых и неосознаваемых психических явле­ний. Одним из следствий подобной операции является то, что иссле­дователи бессознательного до сих пор ограничиваются чисто отрица­тельной характеристикой этой сферы психических явлений. «Что та­кое бессознательное?» — спрашиваете вы и получаете из всех психоло­гических словарей ответ, который, если отбросить многочисленные ва­риации, сводится к следующему: «Бессознательное... характеристика любой активности или психической структуры, которую индивид не осознает» (Инглиш, 1958, с. 569).

Подобный ответ — это не только безобидная тавтология, подчи­ненная формуле «бессознательное — это то, что не осознается». В этом определении полностью отсутствует указание на то, что де­терминирует неосознаваемые явления. За данной дефиницией бессозна­тельного проступает хорошо известный образ обитающего в сознании гомункулюса, который пристально разглядывает одни развертываю­щиеся в психической жизни события, а на другие закрывает глаза. Приблизиться же к пониманию природы бессознательного можно лишь при том условии, что будут выделены детерминирующие бессознатель­ное различные обстоятельства жизнедеятельности человека — побужу даюшие субъекта предметы потребностей (мотивы), преследуемые субъектом цели, имеющиеся в ситуации средства достижения этих це­лей, многочисленные, не связанные прямо с решаемой человеком за­дачей, изменения стимуляции и т. п. О необходимости выделения де­терминирующих неосознаваемые процессы явлений действительности прозорливо писал С. Л. Рубинштейн: «...Бессознательное влечение — это влечение, предмет которого не осознан. Осознать свое чувство — значит не просто испытать связанное с ним волнение, а именно соот­нести его с причиной и объектом, его вызвавшим». (Рубинштейн, 1956, 160). Тем самым, как минимум, в определение бессознательного долж­ны быть включены те детерминанты, принадлежащие предметному миру, которые определяют содержание этой формы отражения действи­тельности. Тогда первоначальная дефиниция бессознательного примет следующий вид: «Бессознательное представляет собой совокупность психических процессов, детермин и-


Руемых такими < явлениями (действительности, ‘о влиянии которых на его поведение субъект не от­дает себе отчета». Подчеркнем, что в эту первоначальную ха­рактеристику бессознательного указание на то, что субъект не отда­ет себе отчета о детерминантах поведения, вводится лишь как указа­ние на тот рабочий прием, через который психолог узнает о бессозна­тельном, а не раскрывающая природу этой формы отражения особен­ность. Для выявления сущностной позитивной характеристики бессо­знательного необходимо обратиться прежде всего к двум специфиче­ским чертам бессознательного. Первая из этих черт — нечувстви­тельность к противоречиям: в бессознательном действи­тельность переживается субъектом через такие формы уподобления, отождествления себя с другими людьми и явлениями, как непосредст­венное эмоциональное вчувствование, идентификация, эмоциональное заражение, объединение в одну группу порой совершенно различных явлений через «сопричастие» (классический пример Л. Леви-Брюля о том, что индейцы бразильского племени бероро отождествляют себя с попугаями арара), а не познается им через выявления логических противоречий и различий между объектами по тем или иным сущест­венным признакам. И вторая черта — вневременной харак­тер бессознательного: в бессознательном прошлое, настоящее и бу­дущее сосуществуют, объединяются друг с другом в одном психиче­ском акте, а не находятся в отношении линейной необратимой после­довательности. Причудливые сцепления событий в сновидениях и фан - тазмах; спрессованность прошлого, настоящего и будущего в некото­рых клинических симптомах и проявлениях повседневной жизни в од­но, не знающее причинных связей видение мира — все это отнюдь не мистические, а реальные факты.. И весь вопрос заключается в том, как подойти к этим фактам.

Если исходно взять за образец закономерности сознания, в част­ности, подчиненность некоторых видов понятийного рационального мышления формальной логике, то указанные факты будут восприня­ты как еще один аргумент в пользу чисто негативной дефиниции бес­сознательного по отношению к сознанию: в сфере сознания господст­вует* логика; бессознательное — царство алогичного, иррационально­го и т. п. Подобное восприятие указанных выше феноменов исходит из такой типичной установки позитивистского мышления, как эгоцен­тризм в познании сложных социально-культурных и психических яв­лений. Ведь именно эгоцентризм, и в первую очередь, такая его форма как «европоцентризм», заставляет принимать логику европейского мы­шления «за образец и превращать ее в натуральную, естественную харак­теристику сознания, при этом благополучно забывая, что сама эта формальная логика есть культурное приобретение. А если логика не дана сознанию от природы, а задана культурой, то правомерно и применительно к сознанию допустить наличие нескольких сосуществу­ющих логик. Несмотря на фундаментальные исследования Л. С. Выгот­ского, А. Р. Лурия (1930) и Леви-Брюля (1930), посвященные анализу мышления в разных культурах, шоры европоцентризма вынуждают од­номерно плоско трактовать не только закономерности бессознательного, но и сознания. Однако на этом приключения позитивистской мысли, по­павшей в рабство эгоцентризма, не заканчиваются. Изучению качест­венного своеобразия бессознательного препятствует еще одна форма на­учного эгоцентризма, названная нами «эволюционный снобизм». Ис­ходя из «эволюционного снобизма», исследователи нередко расцени­вают формы психического отражения, предшествующие сознанию, как более примитивные, архаичные и т. п. Так, даже если на словах при­знается, что функционирование бессознательного не просто алогично, а подчинено иной логике, то эта логика интерпретируется как архаич­ная [19]. Таким образом, вновь осуществляется возврат к чисто негативному пониманию бессознательного по отношению к сознанию. Из-за «эволюционного снобизма» такие проявления бессознательного в детском мышлении, как его аутистический характер, слабость интро­спекции, нечувствительность к противоречиям [26], воспринимают­ся как алогичность инфантильных форм мышления, их примитивность, в отличие от форм понятийного мышления и т. п. А эти инфантильные формы — не примитивнее и не грубее. Они — другие, иные, чем те, которые присущи сознанию.

Если мы с самого начала нацелим свои поиски на выявление ка­чественного своеобразия неосознаваемых форм психического отраже­ния и сумеем преодолеть косность научного эгоцентризма, - то увидим, что указанные выше феномены и такие характеристики бессознатель­ного, как отсутствие противоречий и вневременной характер, свидетель­ствуют не об ущербности, алогичности бессознательного, а об иной его логике, или, точнее, об иных логиках, стоящих за все­ми этими проявлениями. Причем, иных логиках не в смысле их арха­ичности и таинственности в стиле С. Леклера [19], а иных логиках функционирования бессознательного в деятельности субъекта, обеспе­чивающих полновесный адаптивный эффект.

Существует ли такой критерий, ..который бы позволил отнести са­мые различные проявления бессознательного к одному общему классу явлений, выявить их функциональное значение в процессе регуляции деятельности субъекта и дать их "позитивную характеристику по отно­шению к сознанию? Давайте повнимательнее вглядимся в такие, ка­залось бы, не связанные друг с другом феномены, как аутизм детского мышления, слабость интроспекции, нечувствительность к противоречи­ям. Давайте прибавим к этому пестрому ряду такие факты, как «...особая продуктивность неоречевленной (неосознаваемой, предрече - вой) мысли, проявляющаяся во «внезапных» решениях...; неоднократ­но подвергавшаяся изучению в клинике шизофрении (Б. В. Зейгар - ник и др.) причудливость, множественность, разнообразие, «стран­ность» смысловых связей (легкое увязывание всего со всем, феномен «смысловой опухоли» и т. п.) как бы высвобождаемых в условиях рас­пада нормально вербализуемой мыслительной деятельности; оправ­данность применяемой иногда очень оригинальной методики и т. н. «мозгового штурма», при которых нахождение оригинальных решений обсуждаемой проблемы достигается путем стимуляции генеза множе­ства «недодуманных до конца», не оречевленных полностью проектов решения и т. п..» [7, 741]. За всеми этими феноменами просматривает­ся один позволяющий отнести их к общему классу критерий. И сла­бость интроспекции, и нечувствительность к противоречиям, и за­прет на рефлексию в методике «мозгового штурма», и аутизм... — зве­нья одной цепи, главным стержнем которой является отсутствие противопоставленности в неосознаваемых формах; психического отражения субъекта и окружающей его действительности. В неосознаваемом психиче­ском отражении мир и субъект образуют одно не­делимое целое. На наш взгляд, слитность субъекта и мира в не­осознаваемом психическом отражении представляет собой сущностную характеристику всей сферы бессознательного, конкретными выраже­ниями, проявлениями которой служат перечисленные выше факты. Так, например, причина слабости интроспекции ребенка лежит в невыделен­ное™ его «Я» из окружающей действительности. Нечувствительность к противоречиям как в инфантильных формах мышления, так и в сно­видениях имеет в своей основе ту же самую причину — отсутствие про­
тивопоставления в этих формах психической реальности субъекта и ок­ружающего его мира. Ведь действительность сама по себе не знает ло­гических противоречий. Причина эффективности методики «мозгового штурма» — своеобразное уравнивание в неосознаваемых формах пси­хического отражения самых невероятных, «безумных» вариантов и при­вычных вариантов решения задачи вследствие установки на полное снятие любого контроля по отношению к своим высказываниям и та­ким образом слияния своего «я» с процессом решения задачи. Перечень феноменов, глубинная причина которых лежит в нерасчлененности субъекта и действительности, можно было бы продолжить. Но уже из сказанного следует, что выделенная нами характеристика бессозна­тельного позволяет объяснить сходство внешне несвязанных между со­бою явлений и дать общую позитивную характеристику неосознаваемой формы психического отражения. Качественное отличие этой формы пси­хического отражения от сознания проявится еще более явно, если мы напомним, что сознание представляет собой «...отражение предметной действительности В' ее отделенности от наличных отношений к ней субъ­екта... В сознании образ действительности не сливается с переживани­ем субъекта: в сознании отражаемое выступает как «предстоящее субъ­екту» [20, 237]. Та же характеристика сознания красочно описывает­ся Д. Н. Узнадзе при анализе специфики механизма объективации. Функция присущего только человеку механизма объективации, по вы­ражению Д. Н. Узнадзе, проявляется в том, что человек видит, что су­ществует мир и он в этом мире [29, 452]. Итак! отраженные в созна­нии предметы и явления мира отделены от наличных отношений субъ­екта к действительности; отраженные в бессознательном события ок­ружающего мира слиты в одном узле с наличными отношениями субъ­екта в действительности, образуют одно нераздельное целое с этими отношениями. Каждый из этих уровней психического отражения вно­сит свой вклад в регуляцию деятельности субъекта; каждый из этих уровней приспособлен для решения своего специфического класса жиз­ненных задач. Так, благодаря слитости субъекта с миром в бессозна­тельном субъект непроизвольно воспринимает мир и запоминает его, не отдавая себе отчета об этом. Однако регуляцией непроизвольных непреднамеренных актов, а также автоматизированных видов поведе­ния тип жизненных задач, для которых необходимо бессознательное, функция бессознательного не исчерпывается. Упоминаемые выше про­явления продуктивности доречевого мышления недвусмысленно гово­рят о том, что бессознательное, не зная «логики» сознания, именно в силу этого незнания открыто бесконечному количеству «иных логик» действительности, которые еще пока не стали достоянием цивили­зации.

подпись: 81При анализе сферы бессознательного в контексте общепсихологи­ческой теории деятельности открывается возможность ввести содержа­тельную характеристику этих качественно отличных классов неосозна­ваемых явлений, раскрыть функцию этих явлений в регуляции дея­тельности и проследить их генезис. Если, опираясь на положения шко­лы Л. С. Выготского, А. Н. Леонтьева и А. Р. Лурия, бросить взгляд на историю становления взглядов о бессознательном, то мы увидим, что разные аспекты проявлений бессознательного разрабатывались при анализе четырех следующих проблем; проблемы передачи опыта из поколения в поколение и функции этого опыта в социально-типи­ческом поведении личности как члена или иной общности; проблемы мотивационной детерминации поведения личности; проблемы непроиз­вольной регуляции высших форм поведения и автоматизации различ - .ных видов деятельности субъекта; проблемы поиска диапазона чувст-

6. Бессознательное, IV


Вительности органов чувств. На основании анализа этих проблем пред­ставляется, на наш взгляд, возможным выделить четыре особых клас­са проявлений бессознательного: надындивидуальные надсознатель - ные явления; неосознаваемые побудители поведения личности (неосо­знаваемые мотивы и смысловые установки); неосознаваемые регуля­торы способов выполнения деятельности (операциональные установки и стереотипы); неосознаваемые резервы органов чувств (подпорого - вые субсенсорные раздражители).

Далее мы попытаемся выделить те направления, в которых шло исследование этих классов неосознаваемых явлений, дать краткое опи­сание основных особенностей каждого класса и показать, что в каж­дом из этих классов проявляется основная черта бессознательного — слитость субъекта и мира в неосознаваемом психическом отражении.

1. Надындивидуальные надсознательные явления

Начнем с описания надындивидуальных надсознательных явле­ний, поскольку, во-первых, эти явления всегда были покрыты туманом таинственности и служили почвой для самых причудливых мифологи­ческих построений; во-вторых, именно на примере этих явлений наи­более рельефно открывается социальный генезис сферы бессознатель­ного в целом.

С нашей точки зрения, реальный факт существования класса над­сознательных надындивидуальных явлений предстает в разных ипоста­сях во всех направлениях, затрагивающих проблему передачи опыта человечества из поколения в поколение или пересекающуюся с ней проблему дискретности — непрерывности сознания [25].

Для решения этой фундаментальной проблемы привлекались та­кие понятия, как «врожденные идеи» (Р. Декарт), «архетипы коллек­тивного бессознательного» (К. Юнг), «космическое бессознательное» (Судзуки), «космическое сознание» (Э. Фромм), «бессознательное как речь Другого» (Ж. Лакан), «коллективные представления» (Э. Дюргейм, Л. Леви-Брюль) и «бессознательные структуры» (К. Ле­ви-Стросс, М. Фуко).

Принципиально иной ход для решения этой проблемы предлагает­ся в исследованиях выдающегося мыслителя В. И. Вернадского. Если все указанные авторы, будь то Р. Декарт, Э. Фромм или К. Юнг, в ка­честве точки отсчета для понимания надындивидуальных надсозна­тельных явлений избирают отдельного индивида, то В. И. Вер­надский видит источник появления нового пласта реальности в кол­лективной, бессознательной работе человечества. Он называет этот пласт реальности — ноосферой. Под влиянием научной мысли и человеческого труда биосфера переходит в новое состояние — в ноо­сферу», отмечает В. И. Вернадский [11, 19]. Однако и идеи В. И. Вернадского о ноосфере, несмотря на подчеркивание им социального, материального характера возникновения ноосферы, до сих пор с боль­шим трудом пробивают себе дорогу в мышлении современных ученых и порой воспринимаются как изящная фантазия.

А вопросы о природе надындивидуальных надсознательных явле­ний так и остаются только вопросами. Как проникнуть во все эти над­ындивидуальные бессознательные структуры? Каково их происхожде­ние? В большинстве случаев ответ на эти вопросы очень близок к их сказочному решению в «Синей птице» Мориса Метерлинка. В этой волшебной сказке добрая фея дарит детям чудодейственный алмаз. Стоит лишь повернуть этот алмаз, и люди начинают видеть скрытые души вещей. Как и в любой настоящей сказке, в этой сказке есть боль - 82 шая правда. Окружающие людей предметы человеческой культуры действительно имеют «душу». И «душа» эта — не что иное, как поле значений, существующих в форме опредмеченных в процессе деятель­ности в орудиях труда схем действия, в форме ролей, понятий, ритуа­лов, церемоний, различных социальных символов норм, социальных образцов•поведения [20].

Надсознательные явления, действительно, имеют социальное про­исхождение. В их основе лежит объективно существующая и являю­щаяся продуктом совместной деятельности человечества система зна­чений (А. Н. Леонтьев), опредмеченных в той или иной культуре в виде различных схем поведения, социальных норм и т. п. Надсо­знательные явления представляют собой усвоен­ные субъектом как членом той или иной группы образцы типичного для данной общности поведе­ния и познания, влияние которых на его деятель­ность актуально не осознается субъектом и не контролируется им. Эти образцы (например, этнические сте­реотипы), усваиваясь через такие механизмы социализации, как под­ражание и идентификация, определяют особенности поведения субъек­та именно как представителя данной социальной общности, т. е. со­циально-типические особенности поведения, в проявлении которых субъект и группа выступают как одно неразрывное целое. В совет­ской психологии представления о «надсознательном» и его роли в творческой деятельности развиваются М. Г. Ярошевским (1978), кото­рый показывает, что творческая активность ученого детерминируется прйсущими его научной группе или науке его времени в целом надсо - знательными категориальными установками аппарата познания, во­площающимися в выдвигаемых ученым гипотезах и проектах их ре­шения.

Таким образом, идеи о потоке сознания, об архетипах коллектив­ного бессознательного и т. п. имеют вполне земную основу. За всеми этими представлениями стоит реальный факт существования надынди­видуального надсознательного, имеющего четко прослеживаемый со­циальный генезис и представляющего собой усваиваемые субъектом образцы поведения и познания, порожденные всей совокупной дея­тельностью человечества.

2. Неосознаваемые побудители деятельности (неосознаваемые мотивы и смысловые установки личности)

Неосознаваемые побудители деятельности личности всегда были центральным предметом исследования в традиционном психоанализе. Они принимают участие в регуляции деятельности, выступая в виде смысловых установок. Не пересказывая здесь развиваемых нами пред­ставлений об иерархической уровневой природе установок как меха­низмов стабилизации «цементирования» деятельности личности, напо­мним лишь, что в соответствии с основными структурными единицами деятельности (деятельность, действие, операция) выделяются уровни смысловых, целевых и операциональных установок, а также уровень психофизиологических механизмов установки (Асмолов, 1979). Общая функция установок любого уровня в регуляции деятельности характе­ризуется тремя следующими моментами: а) установка определяет ус­тойчивый целенаправленный характер протекания деятельности и вы­ступает как механизм стабилизации деятельности личности, позволя­ющий сохранить ее направленность в непрерывно изменяющихся си­туациях; б) установка освобождает субъекта от необходимости при­


Нимать решения и произвольно контролировать протекание деятель­ности в стандартных, ранее встречавшихся ситуациях; в) (фиксиро­ванная) установка может выступать. в качестве фактора, обусловли­вающего инерционность, косность динамики деятельности и затрудня­ющего приспособление к новым ситуациям.

Таковы основные особенности функции установок любого уровня в регуляции деятельности. И об этих особенностях мы можем сегод­ня говорить как о научно обоснованном факте, благодаря фундамен­тальным исследованиям Д. Н. Узнадзе и его школы. Что же касается специфических проявлений смысловых, целевых и операциональных установок в деятельности, то они определяются прежде всего тем, ка­кое содержание — личностный смысл или значение (А. Н. Леонтьев) — выражает установка в деятельности субъекта. И здесь еще раз хо­чется выделить одно положение, без которого мы будем постоянно пу­таться при рассмотрении в одной связке категорий «установка» и «бес­сознательное», «установка» и «сознание», «установка» и «деятельность». Для более явного выявления связи между всеми этими категориями необходимо всегда помнить весьма полезное, введенное в лингвистике, различение: план содержания и план выражения. Установка как го­товность к реагированию есть своего рода носитель, форма выра­жения того или иного содержания в деятельности субъекта. Если фактор, приводящий к актуализации установки, осознается субъектом, то установка, соответственно, выражает в деятельности это осознава­емое содержание. В тех же случаях, когда какой-либо объективный фактор деятельности, например, мотив деятельности, не осознается, то актуализируемая им смысловая установка выражает в деятельности неосознаваемое содержание, в случае смысловой установки — вытес­няемый субъектом личностный смысл происходящих событий.

Итак, ко второму классу проявлений бессозна­тельного относятся неосознаваемые мотивы и смыс­ловые установки — побуждения и нереализован­ные предрасположенности к действиям, детерми­нируемые тем желаемым будущим, ради которого осуществляется деятельность и в свете которо­го различные поступки и события приобретают личностный смысл. О существовании этого класса явлений стало известно благодаря исследованиям остроченного постгипотиче - ского внушения, приводящего к выполнению действия, импульс кото­рого не известен самому совершившему это действие после выхода из гипнотического состояния человеку. Подобные явления в психопатоло­гии описывались как раздвоение сознания, симптомы отчуждения ча­стей собственного тела, выполняемых в сомнабулическом состоянии действий при истерии, определяемые «отщепленными» от сознания личности побуждениями. Эти явления были обозначены термином «подсознательное» (П. Жане). Впоследствии для объяснения приро­ды этих явлений, а затем и для понимания разноуровневых мотиваци­онных структур личности в целом основателем психоанализа 3. Фрей­дом было введено понятие бессознательное в узком смысле слова — «динамическое вытесненное бессознательное». Под бессознательным понимались нереализованные влечения, которые из-за их конфликта с социальными запросами общества не допускались в сознание или изгонялись, отчуждались из него с помощью такого защитного меха­низма психики как вытеснение. Будучи вытеснены из сознания лично­сти, эти влечения образуют сферу бессознательного — скрытые аффек­тивные комплексы, предрасположенности к действиям, активно воз­действующие на жизнь личности и проявляющиеся порой в непрямых символических формах (юморе, сновидениях, забывании имен и наме­рений, обмолвках и т. п.). Существенная и часто выпускаемая из ви­ду черта динамических проявлений бессознательного состоит в том, что осознание личностью причинной связи нереализованных влечений с приведшими к их возникновению в прошлом травматическими со­бытиями не приводит к исчезновению переживаний, обусловленных этими влечениями (например, страхов), так как узнанное субъектом воспринимается им как нечто безличное, чуждое, происходящее не с ним. Эффекты бессознательного в поведении устраняются только в том случае, если вызвавшие их события переживаются личностью со­вместно с другим человеком (например, в психоаналитическом сеан­се) или с другими людьми (групповая психиатрия), а не только уз­наются ею. Особо важное значение для понимания этого класса про­явлений бессознательного и приемов его перестройки имеют феномены и механизмы бессознательного в межличностных отношениях, связан­ных с установлением эмоциональной интеграции, психологического слияния взаимодействующих людей в одно нераздельное целое (см. Бассин, 1982). К этим феноменам относятся эмпатия, первичная иден­тификация (неосознанное эмоциональное отождествление с притяга­тельным объектом, например, младенца с матерью), трансфер (воз­никающий в психоаналитическом сеансе перенос нереализованных стремлений пациента на психоаналитика, обеспечивающий их эмоци­ональное единение, некритическое принятие ими друг друга), проек­ция (неосознанное наделение другого человека присущими данной личности желаемыми или нежелаемыми свойствами). Во всех этих проявлениях бессознательного побуждающий субъекта мир и сам субъект представляют одно неразрывное целое.

Личностные смыслы, «значения-для-меня» тех или иных событий мира составляет как бы сердцевину описываемого класса неосознава­емых явлений — класса неосознаваемых мотивов и смысловых устано­вок [32, 4].

Явления этого класса не могут быть преобразованы под влиянием тех или иных односторонних вербальных воздействий. Это положение, основанное на целом ряде фактов, полученных в экспериментальных исследованиях А. Н. Леонтьева и А. В. Запорожца (1945), Е. В. Суб - ботского (1977) и др., в свою очередь, вплотную подводит нас к осо­бенности смысловых' образований, определяющей методические пути их исследования. Эта особенность состоит в том, что изменение смыслов ы! х образований'1 всегда оп-осредстйовано изменением самой деятельности субъекта [5]. Имен­но учет этой важнейшей особенности смысловых образований (систе­мы личностных смыслов и выражающих их в деятельности смысловых установок) позволяет пролить свет на некоторые метаморфозы в раз­витии психоанализа, объяснение которых выступает как своего рода проверка предлагаемой нами классификации.

Во-первых, неэффективность психотерапии, ограничивающейся чисто вербальными односторонними воздействиями, т. е. той терапии, которую столь ядовито высмеял еще 3. Фрейд в своей работе «О «диком» психоанализе» (1923), как раз и объясняется тем, что по самой своей природе смысловые образования нечувствительны к вер­бальным воздействиям, несущим чисто информативную нагрузку. По­вторяем, что смыслы изменяются только в ходе реорганизации дея­тельности, в том числе и деятельности общения, в которой происходит «речевая работа» (Ж^ Лакан). Не случайно поэтому Жак Лакан, вы­двинувший лозунг «Назад к Фрейду», перекликается в этом пункте с основоположником психоанализа, замечая^ «Функция языка заключа­ется не в информации, а в побуждении. Именно ответа другого я ищу в речи. Именно мой вопрос констатирует меня как субъекта» (Ж. Ла­кан, цит. по Автономовой, 1978). Иными словами, только деятель­ность, в том числе и деятельность общения, выражающая те или иные смыслообразующие мотивы и служащая основой для эмоциональной идентификации с Другим, может изменить личностные смыслы пациен­та. Во-вторых, в неэффективности влияния указанного типа вербаль­ных воздействий на сферу смыслов — воздействий, которыми часто подменяется диалог между психоаналитиком и пациентом, — следует ис­кать, на наш взгляд, одну из причин явно наметившегося сдвига от индивидуальных методов к групповым методам психотерапии, напри­мер, к таким методам, как психодрама, Т-группы и т. п., в которых так или иначе реконструрируется деятельность^ приводящая в конеч­ном итоге к изменению личностных смыслов и выражающих их в де­ятельности смысловых установок.

Подытоживая представления о природе неосознаваемых побуди­телей деятельности, об их сущности, перечислим основные особенно­сти динамических смысловых систем личности:

1) Производность от деятельности субъекта и его социальной по­зиции в системе общественных отношений;

2) Иитенциональность (ориентированность на предмет деятельно­сти: смысл всегда кому-то или чему-то адресован, смысл всегда есть смысл чего-то);

3) Независимость от осознания (личностный смысл может быть осознан субъектом, но самого по себе осознания недостаточно для из­менения личностного смысла);

4) Невозможность воплощения в значениях (Л. С. Выготский, М. М. Бахтин) и неформализуемость (Ф. В. Бассин).

5) Феноменально смысловые образования проявляются в виде ка­жущихся случайными, немотивированными «отклонений» поведения от нормативного для данной ситуации (например, обмолвки, лишние движения и т. п. (Асмолов, 1979).

3. Неосознаваемые регуляторы способов выполнения деятельности (операциональные установки и стереотипы)

В основе регуляции непроизвольных и автома­тизированных актуально неконтролируемых спо­собов выполнения деятельности субъекта (опера­ций) лежат такие проявления бессознательного, как неосознаваемые операциональные установки и сте­реотипы. Они возникают в процессе решения различ­ных задач (перцептивных, мнемических, моторных, мыслительных) и детерминируются неосознанно предвосхищаемым образом событий и способов действия, опирающимся на прошлый опыт пове­дения в подобных ситуациях. Динамика возникновения этих актуально-неосознаваемых форм психического отражения кра­сочно описывалась в психологии сознания как переход содержаний сознания из фокуса сознания на его периферию (В. Вундт). Для обо­значения разных стадий этих проявлений бессознательного в регу­ляции деятельности привлекались два круга терминов, фиксирующих либо неосознаваемую подготовку субъекта к действию с опорой на прошлый опыт — «бессознательные умозаключения» (Г. Гельмгольц), «преперцепция» (В. Джемс), «предсознательное» (3. Фрейд), «гипоте­за» (Дж. Брунер), «вероятностное прогнозирование» (И. М. Фейген - берг) и т. п.; либо непроизвольный контроль уже развертывающейся активности субъекта — «динамический стереотип» (И. П. Павлов), 86


«схема» (Ф. Бартлетт), «акцептор действия» (П. К. Анохин), и т. п. Функция этих проявлений бессознательного с о - состоит в том,- что субъект может одновременно перерабатывать информацию о действительности на нескольких различных уровнях и сразу совер­шать целый ряд актов поведения (запоминать и отыс­кивать решения задач, не ставя осознанных целей решать и запоми­нать; обходить препятствия, не утруждая себя отчетом об их сущест­вовании; «делать семь дел сразу» и т. п.).

Пожалуй, одна из первых попыток вывести общий закон, которо­му подчиняются неосознаваемые явления этого класса, йринадлежит Клапареду. Он сформулировал закон осознания, суть которого заклю­чается в следующем: чем больше мы пользуемся тем или иным дейст­вием, тем меньше мы его осознаем. Но стоит на пути привычного дей­ствия появиться препятствию, как возникает потребность в осознании, которая и является причиной того, что действие вновь попадает под контроль со стороны сознания. Однако закон Клапареда описывает лишь феноменальную динамику этого класса явлений. Объяснить же возникновение осознания появлением потребности в осознании — это то же самое, что объяснить происхождение крыльев у птиц появлени­ем потребности летать (Выготский, 1956).

Кардинальный шаг в развитии представлений о сущности неосо­знаваемых регуляторов деятельности был сделан в советской психоло­гии. Не излагая здесь всего массива экспериментальных и теоретиче­ских исследований этого пласта бессознательного, укажем только на те два направления, в которых велись эти исследования.

В генетическом аспекте изучение «предсознательного» было не­разрывно связано с анализом проблемы развития произвольной регу­ляции высших форм поведения человека. «Произвольность в деятель­ности какой-либо функции является всегда оборотной стороной ее осо­знания», — писал один из идейных вдохновителей и родоначальников этого направления Л. С. Выготский [12]. В свете изложенного выше понимания бессознательного как формы психического отражения, в которой субъект и мир представляют одно нераздельное целое, особен­но очевидной становится необходимость столь жесткого увязывания Л. С. Выготским между собой произвольности и осознанности деятель­ности человека. Ведь произвольность всегда предполагает контроль со стороны субъекта за своим поведением при наличии намерения осу­ществить желаемый им акт поведения, подчинить то или иное поведе­ние, например, запоминание своей власти. Но для такого контроля, как минимум, необходимо как бы бросить взгляд на свое собственное поведение со стороны, противопоставить себя окружающей действи­тельности. Там, где нет произвольного контроля, там нет противостав - ления себя миру^ а тем самым нет осознания. Проблема произвольно­сти — осознанности поведения была подвергнута глубокому анализу в известных работах по произвольной и непроизвольной регуляции де­ятельности [15, 16].

В функциональном плане изучение неосознаваемых регуляторов деятельности непосредственно вписывается в проблему автоматизации различных видов внешней и внутренней деятельности. Так, А. Н. Ле­онтьевым проанализирован процесс превращения в ходе обучения дей­ствия, направляемого осознаваемой предвидимой целью, в операцию, условия осуществления которой только «презентируются» субъекту. В основе осознания, таким образом, лежит изменение места предметного содержания в структуре дея­тельности, являющееся следствием процесса ав­томатизации — деавтоматизации деятельности. Это положение радикально отличается от представлений о динамике осо­знания в интроспективной психологии сознания. Если интроспективный психолог ищет причину изменения состояний сознания внутри самого сознания, то для представителей деятельного подхода к «физиологии активности» ключ к изменению состояний сознания — в самом движе­нии деятельности, ее развитии, ее автоматизации и дезавтоматизации. В ходе процесса автоматизации происходит стирание грани между субъектом и объектом, растворение субъекта в деятельности. Н. А. Бернштейн приводит яркий пример такого слияния субъекта с миром, происходящего в процессе автоматизации деятельности, обращаясь к фрагменту из произведения Л. Н. Толстого «Анна Каренина»: «Чем далее Левин косил, тем чаще и чаще чувствовал он минуты забытья, при котором уже не руки махали косой, а сама коса двигала за собой... полное жизни тело, и как бы по волшебству, без мыс­ли о ней, работа, правильная и отчетливая, делалась сама собой» (Л. Н. Толстой).

В основе функционирования автоматизированных форм поведения лежат операциональные установки и стереотипы. Проведенные с по­зиции представлений об уровневой природе установки как механизма стабилизации деятельности исследования позволили экспериментально выявить две - существенно отличающиеся неосознаваемые формы регу­ляций автоматизированного поведения [23]. Было показано, что традиционно изучавшиеся классическим методом фиксации установки Д. Н. Узнадзе относятся к так называемым установкам на це­левой признак, т. е. признак сравниваемых установочных объ­ектов, который с самого начала осознается субъектом. Установки на целевой признак лежат в основе «сознательных операций» (А. Н. Ле­онтьев), которые возникли вследствие автоматизации действия. Тако­го рода сознательные операции возникают в ходе неоднократных по­вторений действия, например, при обучении вождению автомобиля* косьбе или письму. Содержание цели действия, вначале осознаваемое субъектом, занимает в строении другого, более сложного действия мёсто условия его выполнения. Вследствие изменения места цели в структуре деятельности, сдвига цели на условие, происшедшего при автоматизации действия, данное действие превращается в сознатель­ную операцию. По своему происхождению сознательные операции по­являются вследствие автоматизации действий; по способу регуляции сознательные операции — потенциально произвольно контролируемые; по уровню отражения — вторично неосознаваемые (при появлении за­труднений в ходе их осуществления могут осознаваться); по динамике протекания — гибки, лабильны. Таковы черты сознательных операций. Установки на целевой признак, регулирующие протекания сознатель­ных операций, если говорить в терминологии Д. Н. Узнадзе, исходно принадлежат плану объективации. Иными словами, основной массив экспериментальных исследований школы Д. Н. Узнадзе посвящен изу­чению особенностей именно этих лишь вторично неосознава­емых установок, установок на целевой признак. От вторична неосознаваемых установок на целевой признак принципиально отлича­ются операциональные установки на неосознавае­мый признак (иногда говорят «иррелевантный признак»). Эти установки регулируют приспособительные операции. При­способительные операции относятся к реактивному иерархически самому низкому уровню реагирования в структуре деятельности субъекта. Они возникают в ' процессе непроизвольного подражания или прилаживания, подгонки к предметным условиям ситуации, на­пример, приспособления ребенка к языковым условиям, в результате которого усваиваются различные грамматические формы, используе­


Мые в речевом общении. Приспособительные операции характеризуют­ся тремя следующими свойствами: по способу регуляции приспособи­тельные операции — непроизвольны; по уровню отражения — изна­чально неосознаваемы; по динамике протекания — косны, ригидны. В экспериментальном исследовании М. Б. Михалевской было выявлено, что установки, выработанные на побочный неосознаваемый признак, существенно отличаются от установок на целевой признак по выра­женности иллюзии фиксированной установки. Оказалось, что устано­вочный эффект, обусловленный установкой на неосознаваемый при­знак, гораздо сильнее и потому дольше сохраняется, чем эффект ус­тановки на целевой признак [23]. Полученные данные представляют троякий интерес. Во-первых, четко выявлена зависимость основных свойств установки от места установочного признака в структуре дея­тельности. Во-вторых, показано, что за установками на целевой при­знак, изучаемыми в школе Д. Н. Узнадзе, стоит иная психологическая реальность, чем за установками на ’ операциональный иррелевантный признак. Эти факты, тем скмым, подтверждают положение о сущест­вовании разных установок по параметру степени осознанности того признака, на который они фиксируются, и, тем самым, переводят в плоскость экспериментальных исследований старую дискуссию о не­осознаваемых и осознаваемых установках ¡[67]. В-третьих, в будущем выделенные установочные эффекты могут быть использованы в каче­стве лакмусовой бумажки того, с каким уровнем деятельности в экс­периментах мы имеем дело — с действием, автоматизировавшимся в сознательную операцию, т. е. с пластом активной регуляции в деятель­ности, или же с приспособительной операцией, выражающей пласт ре­активной адаптации субъекта к действительности.

4. Неосознаваемые резервы органов чувств

При анализе проблемы определения порогов ощущения, диапазо­на чувствительности человека к разным внешним раздражителям бы­ли обнаружены факты воздействия на поведение таких раздражите­лей, о которых он не мог дать отчета (И. М. Сеченов, Г. Т. Фехнер). Для обозначения разных аспектов этих субъективно неосознаваемых подпороговых раздражителей предложены пбнятия «пр, едвнимания» (У. Найссер) и «субсенсорная область» (Г. В. Гершуни). Процессы «предвнимания» связаны с переработкой информации за пределами произвольно контролируемой деятельности, которая, непосредственно не затрагивая цели и задачи субъекта, снабжает его полным неизби­рательным отображением действительности, обеспечивая приспособи­тельную реакцию на те или иные еще не распознанные изменения си­туации (например, так называемый феномен «шестого чувства» — что - то остановило, что-то заставило вздрогнуть и т. п.). Психофизиологи­ческой основой процессов предвнимания являются субсенсорные раз­дражители. Субсенсорной областью названа зона раздражителей (не­слышимых звуков, невидимых световых сигналов и т. п.), вызываю­щих непроизвольную объективно регистрируемую реакцию и способ­ных осознаваться при придании им сигнального значения. Изучение процессов предвнимания и субсенсорных раздражителей позволяет вы­явить резервные возможности органов чувств человека, зависящие от пелей и смысла решаемых им задач. На примере анализа проявлений этого класса неосознаваемых психических процессов явно выступает адаптивная функция бессознательного в целенаправленной деятель­ности человека.

Развитие представлений о природе бессознательного, специфике его проявлений, механизмах и функциях в регуляции поведения чело­века является необходимым условием создания целостной объектив­ной картины психической жизни личности.

*

* *

Самое важное и вместе с тем очевидное, к чему мы приходим при анализе сферы бессознательного с позиций деятельного подхода, за­ключается в том, что три пути к изучению психики человека вовсе не представляют собой трех параллельных прямых, которым не сужде­но пересечься в пространстве научного мышления современной психо­логической науки. Сегодня совершенно ясно, что благодаря взаимо­проникновению подходов, связанных с исследованием бессознательно­го, деятельности и установки, каждый из них в буквальном смыс­ле слова обретает свое второе дыхание. Деятельностный под­ход, если он и дальше будет настороженно относиться к богатейшей фено­менологии бессознательного, окажется не в состоянии объяснить мно­гие факты, касающиеся закономерностей развития и функционирова­ния мотивационно-смысловой оферы личности, познавательных про­цессов, различных автоматизированных видов поведения. Ведь старый образ, олицетворяющий сознание с верхушкой айсберга, в процессе психической регуляции деятельности, — это не только красивая мета­фора. Он наглядно отражает реальное соотношение осознаваемого и неосознаваемого уровней психики в регуляции деятельности, в жиз­ни человека. Вот поэтому исследования познания, личности, динамики межличностных отношений, оставляющие за бортом неосознаваемый уровень регуляции деятельности, являются по меньшей мере однобо­кими. В свою очередь, только выявив функциональное значение бессо­знательного и установки в процессе регуляции деятельности, мы смо­жем глубже проникнуть в природу этих проявлений психической ре­альности. Именно анализируя бессознательное и его функцию в дея­тельности человека, мы приходим к позитивной характеристике бес­сознательного как уровня психического отражения, в котором субъект й мир представлены как одно нераздели­мое целое. Установка же выступает как форма выражения в де­ятельности человека того или иного содержания — личностного смыс­ла или значения, которое может быть как осознанным, так и неосо­знанным. Функция установки в регуляции деятельности — это обес­печение целенаправленного и устойчивого характера протекания де - .ятельности личности.

Анализ бессознательного с позиций теории деятельности позволя­ет, во-первых, наметить те проблемы и направления, в русле которых изучались явления выделенных нами классов (проблема передачи и усвоения опыта; проблема детерминации деятельности; проблемы про­извольной регуляции высших форм поведения и автоматизации раз­личных видов внешней и внутренней деятельности; проблема поиска диапазона чувствительности), во-вторых, вычленить в пестром пото­ке этих явлений четыре качественно различных класса (надиндивиду - альные надсознательные явления, неосознаваемые мотивы и смысло­вые установки личности, неосознаваемые механизмы регуляции спо­собов деятельности, неосознаваемые резервы органов чувств) и обо­значить генезис и функцию явлений разных классов в деятельности субъекта. Необходимость содержательной характеристики бессозна­тельного как формы психического отражения, в которой субъект и мир представляют одно неразрывное целое, а также подобной клас­сификации неосознаваемых явлений состоит в том, что нередко встре­чающееся противопоставление всех трех разнородных явлений ужи­


Вается с полной утратой их специфики, что существенно затрудняет продвижение на нелегком пути их изучения. Между тем лишь выяв­ление общих черт и специфики этих «утаенных» планов сознания (Л. С. Выготский) позволит найти адекватные методы их исследова­ния, раскрыть их функцию в регуляции деятельности и тем самым не только дополнить, но и изменить существующую картину представле­ний о деятельности, сознании и личности.

AT THE CROSSROADS OF THE STUDY OF THE HUMAN MIND:

THE UNCONSCIOUS, SET, GOAL-DIRECTED ACTIVITY

A. G. ASMOLOV

Moscow State University, Department of Psychology, Moscow SUMMARY

The author considers the genesis, functions, and specific features of dif­ferent unconscious phenomena in the light of the general psychological the­ory of acting. A positive definition of the unconscious as a special level о i psychical reflection is proposed, in which the subject and the world present one indissoluble whole. The interrelations of goal-directed acting, the uncon­scious and set are discovered. Proceeding from the fundamental principles of the theory—assumptions that psychological activity is thing-bound and that psychical reflection of an object isfdetermined by its place in thestruc ture of the action performed by the reflecting person—the author outlines three classes of unconscious phenomena: (a) supraindividual supraconscious phenomena, (b) unconscious motives and personal meaning attitudes, and (c) unconscious mechanism'* of' the subject’s control of his actions and operations. The problem and directions of research in the context of which the phenomena corresponding to these classes have been studied are describ­ed—-particularly the problem of acquisition and transfer of experience, the problem of. determination of activity at the personality level, the proble - of voluntary control of higher forms of behaviour, and the problem of auto­matization of different kinds of internal and external activity.

ЛИТЕРАТУРА

1. МАРКС K-, ЭНГЕЛЬС Ф., Соч., т. 23, с. 93.

2. АВТОНОМОВА H. С, О некоторых философско-методологических проблемах психо­

Логической концепции Жака Лакана. В коллективной монографии: Бессознатель­ное: природа, функции, методы исследования, т. 1. Тбилиси, «Мецниереба», 1978, с. 418—425.

3. АСМОЛОВ А. Г., Деятельность и установка, М„ 1979, 151.

4. АСМОЛОВ А. Г., Основные принципы психологического анализа и теории деятель­

Ности. Вопросы психологии, 1982. № 2, 14—27.

5. АСМОЛОВ А/ Г., О предмете психологии личности. Вопросы психологии, 1983, №3,

116—125.

6. БАССИН Ф. В-, Проблема «бессознательного», М., 1968, 449.

7. БАССИН ф. В., У пределов распознаного: к проблеме предречевой формы мышления.

В коллективной монографии: Бессознательное: природа, функции, методы исследо­вания, т. III. Тбилиси, «Мецниереба», 1978, 735—750.

8. БАССИН Ф. В., О современном кризисе психоанализа. В кн.: Шерток Л.—Непознан­

Ное в психике человека, М., 1982, 5—27.

9. БАССИНА Е. 3., НАСИНОВСКАЯ Е. Е. Роль идентификации в формировании альтруи­

Стических установок личности. Вестник Московского университета, Серия, 14, Пси­хология, 1977, №4, 33—41.

10. БЕРНШТЕЙН Н - А., Очерки по физиологии движений физиологии активности, М.,

1966, 352.

11. ВЕРНАДСКИЙ В. И - Размышления натуралиста, М., 1977, 192.

12. ВЫГОТСКИЙ Л. С., Избранные психологические произведения, М., 1956, 520.

13. ВЫГОТСКИЙ Л. С., ЛУРИЯ А. Р. Этюды по истории поведения, М.— Л-, 1930, 231. 14- ГЕРШУНИ Г. В. О количественном изучении пределов действия неощущаемых зву­ковых раздражителей. Проблемы физиологической акустики, т. 2. 1950.

15. ЗАПОРОЖЕЦ А. В. Развитие произвольных движений, М., 1960, 200.

16. ЗИНЧЕНКО В.. П., Непроизвольное запоминание, М., 1961, 564»

17 ЗИНЧЕНКО В. П-, Деятельность и установка: нужна ли парадигма? В коллективной монографии: Бессознательное: природа, функции, методы исследования, т. I, Тбилиси, 1978, 133—146.

18. ЛЕВИ—БРЮЛЬ Л., Первобытное мышление, М., 1930, 341

19. ЛЕКЛЕР Ж«> Бессознательное: иная логика. В колл, монографии: Бессознательное«

Природа, функции, методы исследования, т. 3, Тбилиси, 1978.

20. ЛЕОНТЬЕВ А. Н., Избранные психологические производения в 2-х томах, М., 1983.

21. ЛЕОНТЬЕВ А. Н., ЗАПОРОЖЕЦ А. В. Восстановление движений, М., 1945, 332.

22. ЛОССКИЙ П. О., РАДЛОВ Э. Л., (ред.). Бессознательное. Новые идеи в философии.

1914, №5, 144.

23. МИХАЛЕВСКАЯ М. Б., Экспериментальное исследование эффектов установки в рус­

Ле теории деятельвости. В сб.: А. Н. Леонтьев и современная психология. М., 1983 183—191.

24. НАЙССЕР У., Познание и реальность, М., 1981, 226.

25. НАЛИМОВ В. В., Непрерывность против дискретности в языке и мышлении* В колл.

Монографии: ^Бессознательное: природа, функции, методы исследования», т. III Тбилиси, 1978, 286—292.

26. ПИАЖЕ Ж-> Речь и мышление ребенка, М.-*-Л., 1932.

27. РУБИНШТЕЙН С. Л.» Принципы и пути развития психологии, М., 1959.

28. СУББОТСКИЙ Е - В., Изучение у ребенка смысловых образований. Вестник Московс­

Кого университета, Серия 14, Психология - 1977, № 1, 62—72.

29. УЗНАДЗЕ Д. Н., Психологические исследования, М., 1966.

30. ФРЕЙД 3., Я и Оно, М., 1924.

31# ФРЕЙД 3., О «диком» психоанализе. В кн.: 3. Фрейд. Методика и техкика психоана ' лиза. М., 1923, 46—51.

32. ШЕРОЗИЯ А. Е., Сознание, бессознательное психическое и система фундаменталь­ных отношений личности: предпосылки общей теории. В колл, монографии: Бес­сознательное: природа, функции, методы исследования, т. III. Тбилиси, 1978, 351— 389.

33t ЯРОШЕВСКИЙ М. Г., Надсознательное в научном творчестве и генезис психоанализа Фрейда. В колл, монографии: Бессознательное: природа, функции, методы иссле. дования, т. III, Тбилиси, 1978, 414—421.

34. A Comprehensive Dictionary of Psychological and Psychoanalytical Terms (Ed. by H. B. English and A. Ch. English), Longmann, 1958, p. 594.