Книги по психологии

РОЛЬ И МЕСТО БЕССОЗНАТЕЛЬНОГО В ОТРАЖАТЕЛЬНОМ ПРОЦЕССЕ СОЗНАНИЯ
Б - БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ ПРИРОДА. ФУНКЦИИ МЕТОДЫ ИССЛЕДОВАНИЯ

Д. И. РАМИШВИЛИ

Институт психологии им. Д. Н. Узнадзе АН ГССР, Тбилиси

С точки зрения возникшей в психологическом обсуждении проб­лемы существования бессознательного психического процесса и, в частности, проблемы его определяющего участия в активности созна­ния, решающим представляется следующее обстоятельство. А что есть вообще психика? В чем ее основная природа?

Дело в том, что психика есть функциональное понятие, и каж­дый процесс в ней носит такой же характер. Иначе говоря, этот про­цесс может возникнуть, развиваться и упрочиться только в том слу­чае, если он чем-либо служит и полезен жизненному процессу орга­низма при его приспособлении к окружающему миру.

Ведущую роль в этом процессе приспособления психика выпол­няет тем, что она осуществляет отражение окружающей живое суще­ство действительности, вернее, наличествующих в ней и нужных для него условий, поскольку психика есть собственно отражательная спо­собность. Какое же место занимает в этом процессе бессознательное и как и чем оно способствует функции отражения и тем самым основ­ному процессу развития живой действительности?

Именно с этой точки зрения особый интерес представляют дости­жения этологов, таких как Карл Фриш, Конрад Лоренц и Нико Тин­берген, произведших переворот не только в своей области, но и в пси­хологии вообще, главным образом, в понимании природы познава­тельных процессов. В частности, в гносеологических предпосылках этого понимания до самого последнего времени подразумевалось и считалось несомненным, что отношения как таковые, а значит и самое общее в явлениях, не могут войти в перцепцию и быть отражены в виде абстрагированного, — вернее было бы сказать изолирован­ного — инварианта, данного в самых различных конкретных явлениях, и что это достижимо лишь на самой высокой ступени вербализо­ванной психики, т. е. доступно только мыслительному процессу чело­века.

Между тем этологическое изучение, например, эксперименты Тин­бергена, неопровержимо устанавливают, что первое, что отражается

И, стало быть, и фиксируется в области психики из окружающей сре­ды уже на самой ранней ступени возникновения психического отра­жения, это именно отношения, в частности, пространственные и вре­менные соотношения между явлениями, могущие быть выражены в математических показателях. Данные, например, в виде определенной пропорции, они направляют действие живых существ — хотя бы та­ких как птенцы дрозда, — вызывая соответствующие реакции и в слу­чае внешне весьма различных стимулов. Вместе с тем эти отношения, т. е. самые общие моменты реальных процессов и явлений, обычно, как правило, в последнюю очередь выходят на передний план созна­ния и бывают выделены там в виде словесно оформленного содержания

Уже посредством собственно интеллектуальной активности.

И только лишь вышесказанным можно объяснить, что еще в 1960 г. Бюлер[41] выставил как «гениальную теоретико-познавательную» мысль (Einfall) Эйнштейна, высказанную им в его маленькой книге “ Out of Му Later Years” (1950), согласно которой физика—так же как и повседневное мышление о внешнем мире имеет дело среди психических процессов лишь с чувственными переживаниями и с «пониманием» («Begreifen») связей между ними.

: Понимание при этом гениальный физик ставит в кавычки и поясняет, что он имеет в виду под понятием постигаемости (Begreiflichkeit) физи­ческого мира. Упорядоченный характер чувственных впечатлений, к ко­торым сводится этот мир,[с точки зрения Эйнштейна, есть дело нашей спо­собности созидания. Постигаемость, говорит он, значит возможность по­средством творческого порождения общих понятий и отношений между этими понятиями, а также между понятиями и чувственными пережива­ниями «установить какой-либо порядок (irgendeine Ordnung) между этими последними», т. е. чувственными переживаниями (подчеркнуто Эйнштей­ном—Д. Р.). Эти правила связывания «можно сравнить,—поясняет Эйн­штейн,—с правилами игры, которые сами по себе произвольны (willikür - lich) (подчеркнуто нами—Д. Р.), но лишь их определенность делает игру возможной[42].

] В статье «О физике и реальности» Эйнштейн, опять-таки особо от­мечает, что понятийная система может быть создана физикой лишь на основе свободного [изобретения (auf freier Enfindung); это он подчерки­вает и добавляет в скобках | («инвенции, это~значит, она невесть] дистил­лят. из пережитого опыта»). Но эта понятийная [, система должна пока­зать свою согласованность с опытом и тем ^подтвердить свою истинность. Истинное содержание! системы опирается, говорит Эйнштейн, «на свиде­тельство опытно-оправдываемых теорем, которые, со своей стороны, ведут начало от чувственных впечатлений»[43] И такая согласованность этих пос­ледних с мыслительной системой, по мнению Эйнштейна, может быть по­нята лишь из факта интуиции. С точки зрения этой теоретико-познава - тельной позиции гениального физика, вполне закономерно, что то, что «мир наших чувственных впечатлений может быть понят», Эйнштейн счи­тает «чудом». «Навеки непостижимое в этом мире есть возможность его постижения»,[44]—подчеркивает он.

. Эту мысль Эйнштейна Бюлер считает гениальной, но, несмотря на это, старается ее «подправить». Он полагает возможным отклонить полный хаос чувственного материала, из которого ис­ходит Эйнштейн, и именно отклонить с помощью гештальта, который, по мнению Бюлбра, может служить некоторым переходным мостом к понятиям. Таким образом, выражение Эйнштейна «интуитивно», со­гласно Бюлеру, может и должно быть понято как «наглядно данное», как способность наглядного постижения[45].

Тот факт, что Бюлер выставляет фактор гештальта, который щ генетически ранней ступени, где еще нет вербальной, т. е. интеллекту­альной психики, так или иначе отражает предметную данность, объ­ект окружающего мира, — это само по себе удачное допущение Бюле - ра. Ведь гештальт включает восприятие отношений.

Конечно, не удивительно, что автор теории относительности не считает никакую познавательную ступень и никакие допущения в виде категорий абсолютными и окончательными. «Не существует никаких окончательных категорий в смысле Канта, — говорит и подчеркивает он. Но именно этот факт и свидетельствует не против, а в пользу тео­рии отражения. Безграничности систем отношений объективного мира соответствует так же не знающее границ следование познавательного процесса, при котором одна ступень служит опорой другой и, как пра­вило, включается в общую систему, а не бывает обычно выброшенной. Разве теория относительности устранила или снизила значимость ме­ханики Ньютона? Совершенно непонятно только одно — и вместе с тем все недоразумения идут отсюда, — а именно: почему-то процесс и принцип отражения понимается и приравнивается к зеркальному отражению[46], и считается, что отраженный, т. е. познанный объект, со­гласно теории отражения, должен быть точно воспроизведен и пред­ставлен приблизительно так, как он дается в зеркале, иначе говоря, без всякой субъективной формы. И вместе с тем именно последняя, ее обязательная данность при всех видах познания, выставляется во­обще как аргумент против адекватности такового. Между тем, о по­знавательном процессе, т. е. психическом отражении, можно и имеет смысл говорить лишь при наличии субъекта вместе с его специфиче­ской способностью и с присущей ему при этом формой отражения.

В связи с этим Бюлер приводит так же рассуждения Конрада Лоре­нца о том, что рецепторный аппарат дает «неправильное» представление* «кривую»картину (он говорит „das schiefe Bild") физической реальнос­ти, поскольку направленна сохранение рода, а не на постиж ение действи­тельной природы физического мира, Одно'из наглядных доказательств этого он видит в том, что определенные цвета нам кажутся контрастно - противопоставляющимися друг другу, что вовсе не обусловлено стоя­щей за ними физической природой электромагнитных волн. Он при этом приводит также качественное переживание единства белого цвета, чему в реальности опять-таки ничего столь простого (Einfaches) не соответ­ствует. В статье «К пониманию субъекта и объекта в теории Д - Н. Узна­дзе» (1973)[47], мы так же указывали, что, напр., пурпурный цвет, самый близкий по психическому качеству к красному цвет у, на самом деле по


Своим физическим составляющим дальше других отстоит от него. Но счи­тали и считаем, что из этого можно и должно делать другие выводы.

Конрад Лоренц весьма справедливо отмечает, что, весь аппарат восприятия направлен на то, чтобы субъект узнавал нужный ему предмет при всех случайностях его данности. И в качестве под­тверждающего примера им приводится факт константности цвета. «Эта «объективирующая» функция, — говорит он, — нацелена исклю­чительно на зрительный предмет, а не на свет как таковой». Пчеле совершенно все равно, что за реальность прячется за явлениями «све­та», ей надо узнать соответствующие цветы, узнать по их константно «прикрепленным свойствам», независимо от меняющихся условий све­товых отношений, замечает К. Лоренц. Кому придет в голову с этим спорить? Но он отсюда делает весьма несправедливое заключение о вынужденной двойственности познавательного подхода к общей про­блеме психофизических отношений, где предметное восприятие созда­ет нужную для существования определенного рода картину мира, не заботясь о ее адекватности, вернее, искажая реальность таковой.

Но что такое предмет? Это есть точка пересечения отношений, точка, которая узнается по ее месту в системе более общих отноше­ний. Так, например, белый цвет, о котором говорит К. Лоренц, узна­ется лишь по его отношению к общему освещению и при отключении последнего в известном экспериментальном ящике выглядит отчетливо серым и даже темно-серым при малейшем сгущении падающей на не­го тени. Но ведь именно это обстоятельство, эта включенность цвета в общие отношения помогает нам не только узнавать предмет, но и выделять закономерности световых явлений и отношений. О какой ис­каженной картине говорит Конрад Лоренц, убежденный дарвинист, лучше всех показывающий процессы приспособления в мире биоло­гии? О переживании чувственных качеств, которые неизвестно с како­го времени и в каком виде даны как таковые на ранних ступенях пси­хического отражения? Иначе как могли бы путать птенцы дрозда свою пернатую мать с двумя досками лишь по признаку равенства пропор­ций? Имеем ли мы право исходить из феноменологически данной нам картины чувственных впечатлений и приписывать ее к перцепции на­секомых? Мы можем и должны говорить лишь о дискриминирующей способности животного в отношении того или иного цвета. И вместе с тем, не будет же К. Лоренц отрицать, что и снег, такой важный для эскимоса, и песок, важный для жителей пустыни, и сахар, из-за ко­торого так с ума сходил мой подопытный шимпанзе, действительно даны как предметы в реальности нашего окружения.

Предметный мир и есть тот мир, который отражается в практике нашегр существования и, что особенно важно и существенно, в нашей языковой практике. И именно там и даны начала теоретической мыс­ли, из которой и выросла физика и, вообще, наука. А что касается субъективной формы, т. е. того, что мы видим сочную зеленую траву и красные пылающие маки в ней, так ведь эта «форма» кладет начало и эстетическому восприятию, а отсюда и художествен­ному творчеству, и, вообще, большей части той реальности, ‘которая называется человеческой культурой. Впрочем, этот «зеленый» цвет, со своей стороны, многое объясняет и ботанике. Откуда это «презре­ние» к предметному миру — источнику всей нашей познавательной активности? А почему же тогда Эйнштейн, чтобы объяснить свою те­орию и ее зарождение Вертхаймеру, рисует ему ситуацию находяще­гося на платформе человека и движущихся в соответствующем на­правлении вагонов? Ведь это и есть предметный мир.

А разве сам факт существования процесса приспособления и опи­рающегося на него развития живого мира не свидетельствует с несо­мненностью о том, что и перцепция букашки в какой-то мере адекват­на, иначе говоря, отражает ту часть закономерности объективного аГй - ра, которая необходима для ее благополучия, а главное, для общего процесса развития, безусловно, господствующего в этом мире. И если это возможно, то возможно лишь благодаря тому, что начинается эта отражательная способность со способности схватить отношения, са­мый верный и не обманывающий компонент познавательного процес­са, и именно потому с начала же философской мысли приписываемый лишь «вершине» этого процесса, особо нацеленному сознанию, а за­тем идеирующей абстракции, иначе, созерцанию сущности (Гуссерль).

В процессе развития объективного мира возникает определенная ступень, где в действие вступает субъект, т. е. носитель способности психического отражения, иначе говоря, отражения специфики и усло­вий данности того или иного объекта и способности узнавать его. Этот объект и есть иррелевантный раздражитель, которому обычно совсем не Обязательно находиться в окружении каждого субъекта этого ви­да. Он случайный по отношению к тому материальному процессу, в который он, тем не менее, включается, начиная направлять и опреде­лять его. Субъект же есть возникшая в развитии органического мира инстанция индивидуального опыта, накапливающая этот последний посредством критерия полезности и на этой основе узнаю­щая соответствующие объекты, направляющие его поведение.

Но как все-таки возможно узнавание объекта в качестве индиви­дуального процесса, данного на ранних ступенях развития психики, тем более если этот объект иррелевантен с точки зрения протекающе­го в организме процесса?

Дело в том, что у каждого носителя психики, иначе, субъекта, есть способность выделения соответствующей системы ориентиров, данная в виде определенного биологического механизма. Если Карлу Фришу надо было сконструировать аппарат для того, чтобы убедить приехавшего к нему образованного коллегу, что в вербующем танце пчелы передается определённым углом направление, а темпом—длина пути, то у самого роя пчел есть'свой врожденный биологический механизм, снабжающий их спо­собностью выделять определенную систему ориентиров во внешнем мире, данную hic|et nunc, и отвечать на конкретное место в ней соответствующей ре&кцией. Это возможно лишь благодаря тому, что в развитии познава­тельных процессов живого существа отражение отношений, как показа­ло этологическое изучение, является первичным по сравнению с перце­пцией сугубо материальных свойств стимула. Тем более симптоматично, что даже этологи—имеем в виду в этом случае К- Лоренца—продолжают спорить против теории отражения, будучи в плену предпосылок гносе­ологического дуализма.

По мере развития биологического мира эти механизмы становят*- ся сложнее: системы отношений, отражаемые с помощью этих меха­низмов, обеспечивающих живое существо необходимыми ориентирами, множатся и делаются подвижнее и, следовательно, легче и чаще сме­няют друг друга. Но всюду это, все-таки, есть или врожденный, или лишь в рамках такового приобретенный индивидуальный опыт8, пока на ступени человека не наступит время чрезвычайного скачка, а имен-

8 Мы говорим об «индивидуальном опыте» и в случае самых низших созданий, суще­ствующих в виде посредством деления размножающихся множеств, посколько новая сту­пень и в этом случае также появляется лишь за счет возникновения нового бйологическо - кого качества.

Т


Но, начало фиксирования социального опыта в плос­кости языковых процессов и возможности его передачи посред­ством системы условных знаков.

Лишь появление такого фиксированного социального опыта кладет начало ни местом, ни временем неограниченному росту отражения объе­ктивного мира в плоскости человеческой психики. И вместе с этим рос­том выступает вперед и необходимая ведущая роль и участие бессозна­тельного психического процесса. Уже довербальная психика не есть со­знательная психика. И дафния В1ее5^а и инфузория реагируют на содер­жание сигнального раздражителя, но ничего не знают о нем. Иначе го­воря, это есть процесс психики, но не сознания, т. е. не вербализованно­го и, тем самым, интеллектуализированного отражения.

Что же касается вообще вербальной психики, то направляющая роль бессознательного здесь уже носит категорический и вместе с тем иной характер по сравнению с бессознательным процессом животной ступени. Субъект сознательной психики может осуществить свою по­знавательную активность лишь опираясь на языковый помост, на весь тот социальный опыт, который накоплен и фиксирован в плоскости языка и из которого вырастают и новое содержание, и новые перспек­тивы познания, И все это может быть ему дано лишь в виде отражен­ных и в недрах языка заложенных бессознательных возможностей осознания новых связей;

Ориентиры вербальной психики, направляющие индивидуальное сознание, даны в виде тех общих моментов, общих объективных зако­номерностей, которые вступают в плоскость языкового опыта, иначе говоря, в плоскость фиксирования социального опыта, направляя от­сюда все виды активности индивидуального сознания. Все нарастаю­щее движение социального опыта, а отсюда возникновение все новых и новых ориентиров, , обеспечивает не ¡останавливающееся развитие познавательного, процесса, тем самым с необходимостью выявляя роль бессознательно отраженного содержания как определяющей и исход­ной основы в работе всякого индивидуального сознания. Конечно, фиксирование социального опыта в плоскости языка не может проис­ходить без участия индивидуальной сознательной активности, но оно не направляется ею. Какое индивидуальное сознание может вместить и заранее знать все это, что движет им в его познавательной деятель­ности? И какое индивидуальное сознание может идти вперед без этой неисчерпаемости отраженного в языке содержания, всего того, что по­степенно, с трудом и большим опозданием обнаруживается познава­тельным творчеством, а может и вовсе не обнаружится на определен­ной ступени познания?

Когда Пуанкаре, вставшему на подножку автобуса, пришла, как он рассказывает, внезапно в голову идея одного из его творческих достижений в математике, она как бы «выскочила» совершенно ^ неожиданно в этот момент. В то же время дойти до этих наитий «обычно невозможно без долгой продолжительной и предварительной работы». То же са­мое и в других случаях и у него* и у Гаусса и у других[48]. Но это значит, что, конечно, в языковом фиксировании научных результатов уже должна была быть дана возможность возни­кновения этой творческой идеи. А откуда она могла «выскочить» в сознании пусть гениаль­ного математика? Но и эти достижения, как и всякие другие во всех областях научной мысли* никогда не обходятся без естественного языка, где даны самые общие и необходимые ориентиры для мыслительной работы.


И именно потому бессознательное не есть компоненты, вкраплен­ные в процесс сознания, а главная опора такового, которая снабжает­ся накоплением социального опыта и питает всякую познавательную деятельность. Признание социальной природы нашей психики, соци­ального характера содержания человеческого сознания уже с необхо­димостью требует признания ведущей роли бессознательного.

Это и есть то «чудо» мышления, о котором говорит Эйнштейн, имея в виду то, что содержание общих аксиом, не будучи еще дано его сознанию, направляло его мыслительную работу, а впоследствии, при изложении достигнутого, стояло уже в начале концепции в качестве предпосылок, из которых выводилась эта последняя.

Вышеозначенное обстоятельство являлось, кстати, психологиче­ской причиной и тех теоретических построений, которые делали «со­знание вообще», «чистое сознание», «трансцендентальное сознание» и т. д. ответственными за то, что реальный мир представляет из себя упорядоченное целое.

И нельзя потому не считать положительным «моментом теории Д. Н. Узнадзе, во-первых, то, что она исходит из факта существова­ния познания, считая, что отрицать этот факт нельзя и что задачей психологии является установление того психологического механизма, в силу которого «закон объекта переходит в состояние субъекта» и направляет его. Это есть прорыв того имманентизма, который харак­теризовал традиционную психологию, исходящую из определенных гносеологических предпосылок. Й, во-вторых, теория эта поведение всякого живого существа и активность человеческого сознания объяс­няет предварительным бессознательным отражени­ем (в готовности субъекта к определенному действию) именно тех отношений, которые объективно наличествуют в окружаю­щей среде. При этом данное отражение отношений в состоянии субъ­екта осуществляется всегда на основе потребности, опыта и особенно­стей данного индивида. Но, конечно, это не значит, что кто-нибудь йожет думать, что психология или начинается или кончается этой те­орией, которая, как и всякая другая, есть продукт соответствующей ступени научного развития[49].

Мы хотели бы в этой связи вкратце коснуться обмена мнениями о природе и закономерностях психики между Б. Ф. Ломовым и Ф. В. Бассиным в «Психологическом журнале» от 1982 г. (в № 1 и №6). В статье под названием «Об исследовании законов психики» Б. Ф. Ло­мов, отметив предварительно, в чем заключается сущность научного познания, дает перечень различных групп психологических законов, особо подчеркивая, что существуют законы различных уровней и, в связи с этим, решительно возражая — не называя адресата — против всяких попыток универсализации частные законов, попыток, которые, «обычно, кончаются печально». Нельзя спорить, что психолог может и должен интересоваться частными вопросами, скажем, процессом ося­зания и его особыми закономерностями. Развитие психологии, как на­уки, вообще, не может наличествовать без этого. Между тем, если да­же взять этот самый процесс осязания, разве он осуществляется без субъекта, а не есть особая функция такового, служащая его потребно­сти отразить соответствующие стороны объективного мира? И имен­но в силу этого обстоятельства нормальному человеку кажутся уди­вительными достижения слепых в этой области; а между тем, психо­логическое изучение показало, что у них такие же возможности в этом отношении, как и у зрячих, но все дело в их вынужденном преимуще­


Ственном применении лишенными зрения людьми, иначе говоря, дело касается не самого процесса осязания, а фактора субъекта, субъекта, имеющего самое прямое и непосредственное, не могущее быть игно­рируемым, отношение к общей природе и специфике психологических •явлений как таковых.

Между тем, если взять вышеназванную статью Б. Ф. Ломова, го­ворящего о законах психики и делящего их на разные «уровневые группы», то в ней автор почти нигде даже не упоминает субъекта (ис­ключая его возражение на отклик проф. Ф. В. Бассина). А ведь статья называется «Об исследовании законов психики», причем, исследование стоит в единственном числе, что тем более обязывало автора коснуть­ся основного момента и сущности психических явлений. Ведь психи­ка не агрегат, не регулятор и даже не система оптимального уп­равления в электронных кибернетических устройствах, и поэтому ни­какая ее часть, никакой составной процесс не может быть понят в сво­ей изолированной закономерности как некий самостоятельный меха­низм, как это возможно в случае какого-либо физического устройства (вроде автомобиля, о котором говорит в своей статье Конрад Лоренц). И именно вследствие этого понятие субъекта, его редуцирование к эле­ментарным психофизическим процессам, которые могут быть физи - калистически объяснены, всегда составляло основную проблему и в то же время оставалось никогда не осуществимым идеалом всякого радикального бихевиоризма. Вместе с тем Б. Ф. Ломов в этой же ста­тье борется против бихевиоризма.

Кому придет в голову спорить с тем, что целью всякого научного, а, следовательно, и психологического исследования является установ­ление объективных законов? Смысл закона в его обязательной объек­тивности. Об этом убедительно говорит в первой части своей статьи сам Б. Ф. Ломов. Но все дело в том, как надо понимать эту объектив­ность. Разве включение субъекта в исследование психического процес­са можно толковать как субъективирование закона? Или же, наобо­рот, понятие субъекта необходимо, чтобы показать, в силу какого ме­ханизма объективная реальность, объективное положение, объект, как таковой, ведет за собой, направляет и определяет развитие психики и ее носителя, т. е. субъекта?

В своем ответе на отклик Ф. В. Бассина («Еще раз о законах пси­хики») Б. Ф. Ломов сожалеет, что Бассин, говоря о том, что логика рассмотрения проблемы Ломовым «одновременно и традиционна, и оставляет открытыми пути для дальнейшего развития мысли», не ука­зывает, о каких традициях идет речь. «Для меня, — говорит Ломов,— это — традиции, заложенные трудами И. М. Сеченова и развитые по­зднее в советской психологии на основе диалектического материализ­ма». Отнять у Сеченова или умалить его место в развитии науки очень трудно. Но Сеченов умер в 1905 году, когда положение психологии было таково, что он мог писать (в специальной статье в 1873 г.), что психику должен изучать физиолог. После этого прошло 100 с лишним. лет. И неужели президент Общества психологов СССР по-прежнему думает, что психология есть область исследования физиологии и что ^человеческая психика, подчиненная социальным закономерностям, мо­жет быть объяснена физиологией?

Сеченов был слишком большим ученым, чтобы полагать, что на­ука должна остановиться в связи с каким-нибудь авторитетным име­нем. К тому же основным принципом диалектического материализма является принцип развития. Разве за этот столетний период психоло­гия не развивалась как наука и не прошла такой путь, что сейчас не видеть в лей роли субъекта, а следовательно, бессознательного (по­скольку последнее связано с существованием субъекта, никак не сво­


Димого к процессам сознания), — значит, не считаться с достижения­ми науки, в конечном' счете всегда показывающей свое поступатель­ное движение, каковы бы ни были отправные позиции отдельных ис­следователей?

Б. Ф. Ломов пишет, что для него реальность неосознаваемых ком­понентов психики несомненна, но не считает, Что то или иное решение проблемы «соотношения осознаваемого и неосознаваемого» в реально­сти психического является обязательным требованием к лю­бому психологическому исследованию (подчеркнуто Б. Ф. Ломо­вым). Нам кажется, что это звучит почти так, что он допускает при­менение в психологии соответствующих понятий, иначе говоря, субъ­екта и бессознательного, но считает возможным для себя при исследо­вании законов психики, при их перечислении и делении на соответ­ствующие группы, просто обойти вышеназванные понятия. Но ведь пе­речень законов психики без показа сущности этой последней как соб­ственной специфики субъекта и вытекающего отсюда единства этих законов сводится лишь к конгломерату этих последних[50].

И неужёли решающий фактор объекта в отражательной активно­сти субъекта и в его развитии, затем отрицание «постулата непосред­ственности», т. е. того, что один психический процесс может непосред­ственно воздействовать на Другой без решающего участия субъекта,

И, наконец, признание предварительного бессознательного отражения общих отношений предмета — фиксированных в социальном опыте соответствующего языкового коллектива и направляющих активность индивидуального сознания — не имеют права претендовать на харак­тер общих законов психики и есть лишь непозволительная универса­лизация таковых?

THE ROLE AND PLACE OF THE UNCONSCIOUS IN THE REFLECTIVE PROCESS OF CONSCIOUSNESS

D. I. RAMISHVILI

The D. Uznadze Institute of Psychology, Acad. Sci. Georgian SSR. Tbilisi SUMMARY

The author criticizes the gnoseological dualism, widespread in psychol­ogy, and demonstrates that the unconscious reflexion of systems of genefail relations and the recognition of a concrete object according to its place irv the given system i§ the earliest process of psychological activity.

At the level of subverbgl psychics, the reflection of these relations takes place on the basis of reference points established in the biological orga­nization of an animal, which serves as the instance of individual experience. At this level of development qualitative changes in behaviour occur only at corresponding leaps in the biological nature of animal species.

As for the human or social psychics, here language is the instance of un­conscious fixation of sccial experience from which the continuous and pro­gressive reflexion of new systems of relations takes place, and which deter­mines speech activity as well as the cognitive process of individual con­sciousness.

ЛИТЕРАТУРА

1. АДАМАР Ж-, Исследование психологии процесса изобретения в области математики

М., 1970.

2. ЛОМОВ Б. Ф., Ответ профессору Ф. В. Бассину. Психологический журнал, 1982.

3. РАМИШВИЛИ Д. И., К пониманию субъекта в теории Д. Н. Узнадзе. В сб.: Психоло­

Гические исследования, посвященные 85-летию со дня рождения Д. Н. Узнадзе. Тб., Мецниереба, 1973.

4. BÜHLER К-, ,Das Gestaltprinzip im Leben des Menschen und der Tiere. Stuttgart, I960-