Книги по психологии

О ПРИНЦИПЕ «СОЦИАЛЬНОЙ ЭНЕРГИИ»
Б - БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ ПРИРОДА. ФУНКЦИИ МЕТОДЫ ИССЛЕДОВАНИЯ

Г. АММОНА

(Некоторые сопоставления методологических категорий и их анализ) Ф. В. БАССИН, В. С. РОТЕНБЕРГ, И. Н. СМИРНОВ

НИИ неврологии АМН СССР, Москва

I Московский медицинский институт, Москва Институт философии АН СССР, Москва

ОТ РЕДАКЦИИ

Проф. Г. Аммон, являющийся директором Германской Академии Пси­хоанализа и Президентом Международной ассоциации динамической пси­хиатрии, был участником Тбилисского симпозиума по проблеме бессозна­тельного, и выступил на нем с докладом (основные обосновываемые Г. Ам­моном идеи изложены им во многих статьях и в нескольких крупных мо­нографиях, в частности, в Handbuch der Dynamischen Psychiatrie, Bd. 2. 1982, München, Er. Reinhardt Verlag). Настоящая статья является от­кликом на некоторые идеи Г. Аммона и его сотрудников и была опубли­кована в журнале Dynamische Psychiatrie, 1983, №№ 1—2. На русском языке статья публикуется впервые.

1. Основные теоретические представления т. н. динамической пси­хиатрии были созданы Г. Аммоном и его школой в результате дли­тельно накапливавшегося и успешного опыта лечения больных с пси­хическими и соматическими нарушениями. Эти представления могут способствовать преодолению наблюдающегося в наши дни характер­ного кризиса психоанализа и открывают перспективы для более глу­бокого понимания природы психики, поведения и болезней человека.

Сдвиги эти оказались возможными потому, что Г. Аммон сумел преодолеть догматизм как ортодоксального психоанализа, так и неко­торых традиционных психологических и психиатрических трактовок и оригинально подойти к проблемам, которые на протяжении уже деся­тилетий страстно (но не очень продуктивно) обсуждаются в рамках т. н. «глубинной» психологии. Мы хотели бы сразу же отметить и то обстоятельство, что исходные концепции Г. Аммона оказались в неко­торых отношениях принципиально близкими к методологическим по­ложениям, неоднократно выдвигавшимся ведущими советскими пси­хологами (Д. Н. Узнадзе, Л. С. Выготским и его учеником А. Н. Ле­онтьевым, а также одним из наиболее ярких представителей советской нейрофизиологии Н. А. Бернштейном). Этот момент был отмечен са­мим Г. Аммоном в сообщении, сделанном им на Международном сим­позиуме по проблеме бессознательного, состоявшемся в 1979 г. в г. Тбилиси.

Второе обстоятельство, на которое мы хотели бы указать в этой »вступительной части настоящей статьи; заключается в том, что катего-

93

Риальный аппарат динамической психиатрии оказался очень своеоб­разным и потому нелегким для ясного понимания. Думается, что имен­но этот факт обусловливает определенные трудности, на которые на­талкиваются идеи динамической психиатрии при попытках сторонни­ков этого направления расширить круг его влияния.

В этой связи мы хотели бы остановиться далее на одном из ос­новных принципов динамической психиатрии — на принципе т. н. «со­циальной энергии», уточняя наше внимание этого оригинального принципа и роль, которую он призван, по-видимому, играть в дальней­шем развитии наук о природе, душевной жизни и поведении человека.

2. Не вызывает сомнений, что принцип «социальной энергии» — это одна из основных и вместе с тем наиболее трудных для адекватно­го осмысления теоретических категорий всей созданной Г. Аммоноы концептуальной системы. В чем причины этой трудности?

Чтобы лучше это понять, следует обратиться к некоторым уже по­желтевшим от времени страницам истории психоанализа.

Говоря о принципе социальной энергии, Аммон неоднократно дает его определение в простых, легко доступных, как бы нарочито «нена­учных» выражениях («социальная энергия — это сила и крепость, ко­торые люди могут взаимно давать друг другу»; «передавать (друго­му) социальную энергию не означает ничего иного, как понимать это­го другого, проявлять интерес к нему, участвовать в его жизни, серь­езно к нему относиться, входя в его опасения, заботы, трудности и да­вая тем самым ему то, чего он, возможно, никогда в жизни не полу­чал»; «социальная энергия — это межчеловеческая психическая[15] энергия... (она) всегда создается группой, обусловливая возможность развития «Я — структуры» конкретного человека, творя эту «Я — структуру»; «социальная энергия — это психологическая энергия, которая возникает на основе межчеловеческих отношений, связанных со значимыми (для данного человека) контактами»; «ли­шаясь социальной энергии, человек умирает, если он не располагает или еще не располагает силами и возможностями сам для себя эту со­циальную энергию добывать», и т. д. и т. д.).

Мы привели эти определения потому, что они косвенно обраща­ют мысль к труднейшей проблеме, которая возникла перед Фрейдом еще на заре разработки им психоаналитической концепции, проблеме,, над которой он бился, по существу, всю свою жизнь и которая так и осталась им не разрешенной. Мы имеем в виду концепцию «психи­ческой энергии», которая, по справедливому указанию Р. Р. Холь­та, «центральна для всей фрейдовской метапсихологии» )[7, 1].

Прослеживая последние работы Аммона, нельзя, не обратить вни­мания на то, что он лишь очень бегло останавливается на отношении разработанной им категории энергии «социальной» к представлениям Фрейда об энергии «психической». И эту его позицию легко понять,, поскольку было бы грубой ошибкой видеть в идее «психической энер­гии» Фрейда какой-то прототип или хотя бы «логический предстадий» формирования идеи энергии «социальной» Аммона. Гораздо правиль­нее понимать взаимоотношение этих идей как принциальное отри­цание, отклонение Аммоном того смысла, который на­стойчиво пытался придать идее «психической энергии» Фрейд. Но именно поэтому для более глубокого понимания интерпретации Ам­моном идеи энергии «социальной» важно отчетливо представлять, что именно имел в виду Фрейд, когда он говорил о реальности «психиче­ской энергии», и, главное, каковы причины, по которым, несмотря на всю проницательность ума этого, безусловно, крупного ученого* превратить идею энергии психической в концепт «работающий», в про­дуктивное операциональное понятие психологии, ему, невзирая на ог­ромные усилия, так и не удалось. Обратимся поэтому в двух словах к истории идеи «психической энергии» Фрейда.

3. Во многих работах по истории психоанализа эволюция этой идеи хорошо прослеживается и отчетливо показывается во вновь и вновь повторяющихся, явно мучительных для Фрейда сомнениях: как же все-таки эту идею следует раскрыть. Первый этап на этом пути это — «Проект». Здесь Фрейд выступает (это хорошо известно) как адепт довольно грубой механистической методологии, широко распространен­ной в конце XIX века. Психическая активность сводится для него, в своих субстратных основах, к движению материальных частиц, опре­деляемому теми же видами энергии, которые существуют в мире не­органическом. Однако, согласно широко принятым в литературе ‘тол­кованиям, Фрейд вскоре после создания «Проекта» отбрасывает меха­нистическую доктрину физикалистской физиологии и создает теорию гипотетического психического аппарата, активность которого — психи­ческая энергия — замещает для него концептуально на долгие годы активность реального мозга и физиологически понимаемой нервной системы.

Это был, несомненно, очень резкий поворот в развитии идей Фрей­да. Но был ли он окончательным и бескомпромиссным? Р. Хольт, уде­ливший много внимания историческому аспекту этого вопроса, выска­зывает в этой связи интересные мысли. Чисто психологические схемы, говорит он, в которых законы поведения дедуцируются из свойств только психологически понимаемой «психической энергии», возможно выигрывают в отношении последовательности, внутренней логической непротиворечивости, но они осуждают исследователя на ограниченность возможностей приложения теоретических представле­ний, так как оказываются «работающими» в рамках только узкого круга вопросов, вытекающих из самой же этой «чисто психологиче­ской» интерпретации. И они очень мало продуктивны при анализе мно­жества проблем, которые возникают, когда рассматривается реальное поведение человека в условиях нормы и особенно клинической пато­логии.

Фрейд при его способности к необыкновенно тонкому клиническо­му анализу не мог этого не видеть, и именно отсюда его многочислен­ные, повторяющиеся на протяжении многих лет оговорки, из которых следует, что его отказ от идей «Проекта» — это прием скорее такти­ческий, чем стратегический, что пользование психологическими моде­лями и рассмотрение, в частности, «психической энергии» как катего­рии чисто психологической — это для него вынужденное и времен­ное «отступление» в процессе научного анализа, что «психическая то­пография» только «в настоящее время» не имеет отношения к анатомии и т. д. Приводя эти оговорки, Хольт резюмирует отношение Фрейда к «чисто» психологическим моделям в выражениях негатив­ных и резких, подчеркивая, что эти модели как окончательный продукт анализа Фрейда никогда, если говорить строго, не удовлет­воряли2.

2 „Our psychical topography has for the present nothing to do with anatomy"—Freud

S. The Unconscious, 1915 (St. ed. L., 1957, v. 14, 175); „We must recollect that all our pro­visional ideas in psychology will presumably some day be based on an organic substructure* — Freud S. On Narcissism, 1914 (St. ed., L-, 1957, vol. 14, 78); „The phenomena we have to deal with (in psychoanalysis) do not belong only to psychology; they have also an organic and biological aspect“, — Freud S. An Outline of Psychoanalysis, N. Y., Norton, 1949, 103.


4. В чем же заключались прйчины этого своеобразного воздержа­ния Фрейда от поспешной и последовательной «материализации» ос­новных. представлений псцхоанализа, крайняя осторожность, которую он при этом проявлял, хотя истолкование «психической энергии» как категории чисто психологической его явно не устраивало?

Этот вопрос вводит in medias res основной интересующей нас проб­лемы: проблемы взаимоотношения категорий «энергии социальной» и «энергии психической», т. е. взаимоотношения между позициями Аммона и Фрейда.

Чтобы его разрешить, мы вынуждены будем предпринять очень краткое отступление в область философии. Оно необходимо для даль­нейшего.

¡J Можно ли в одной фразе резюмировать то наследие, которое величе­ственный в своих творческих достижениях XIX век передал нашему взвол­нованному, тревожному XX веку для дальнейшего развития как мето­дологическое credo при рассмотрении психо-физиологической проблемы?

Мы вряд ли будем не точны, если определим это наследие как идею необходимости качественного разграничения между те­ми механизмами, которые реализуют мысль, (психическую деятельность, душевную жизнь) и теми факторами, которые эту мысль направляют. Если первые уводят в область наук биоло­гических (в их широком понимании), то вторые — в область столь же широко понимаемых наук социальных. Эта идея парадоксально как бы объединяла в философии первой половины нашего века направле­ние диалектико-материалистическое с направлениями скрыто и явно идеалистическими (от Шпрангера до Сцонди). В оппозиции к ней ос­тавались течения только грубо механистической ориентации.

Но мыслилось ли такое разграничение как абсолютное, радикаль­ное? Ну, конечно, нет. «Направлять» мысль могут факторы не только социальные, но и биологические (голод, страх, секс) и при том тем с большей силой, чем «витальнее» (жизненно необходимее) вызываемые ими формы активности. Но уже этими словами подчеркивается и про­тивоположная тенденция: чем эти формы активности «выше», специ­фичнее для человека, тем в большей степени ведущая роль в прида­нии им определенной содержательной направленности переходит к со­циальному. Единственная фраза Маркса, которую мы позволим себе в этой связи напомнить: «Сущность «особой личности» ' (разрядка наша. — Авт.) составляет не ее борода, не ее кровь, не абстрактная фи­зическая природа, а ее социальные качества» |1, 242]. Здесь сказано скупо, но сказано все.

Конечно, теория этого разграничения между «реализующим» и «направляющим» требует, как и всякий другой философский подход, чувства меры и такта. Если же подобные качества исследователя не характеризуют, то легко возникает при рассмотрении «проблемы че­ловека» смешение категорий «природы» и «сущности», соскальзы­вание на позицию либо упрощенного натурализма, либо вульгарной социологизации. И, возможно, именно поэтому так трудна эта пробле­ма, стоящая в центре ожесточенных дискуссий на протяжение уже долгих десятилетий и тем не менее еще далекая от окончательного ре­шения.

5. Было бы, конечно, недопустимым утверждать, что в системе представлений Фрейда не проводится определенная дифференциация между механизмами, реализующими активность бессознатель­ного и сознания, с одной стороны, и факторами, направляющи - м и каждую из обеих этих форм психической деятельности, с другой. 96

Однако — и это является одной из наиболее характерных особенно­стей всей исходной системы представлений Фрейда, по крайней мере Фрейда молодого, — обсуждая вопрос о природе факторов «направ­ляющих», он, этот великий biologist of the Mind (название опуб­ликованной недавно весьма интересной монографии Sulloway Г11]) усматривает весьма часто, если не всегда, ближайшую детерми­нацию факторов, «направляющих» мысль, в теории тех же механизмов,

§ которые эту мысль «реализуют», т. е. по существу в теории механиз - * мов биологических. Объяснение, например, динамики вытеснений ди­намикой сопротивлений; объяснение причин движения и силы аффек­тов напряженностью лежащих в их основе катексисов; сведение Эди­пова комплекса к системе генетически преформированных влечений; объяснение клинических синдромов врожденным механизмам ковер - сии, — и таких форм объяснения психологического и психопатологи­ческого через их сведение к физиологическому и биологическо­му у Фрейда множество.

Само по себе выявление ближайших физиологических детерми - нат психопатологических феноменов во. многих случаях, конечно, весь­ма ценно, но беда в том, что мысль Фрейда обычно и останавливается на выявлении этих ближайших причин, не восходя к причинам, более отдаленным (т. е. социальным). Альтернативой такого понима­ния для Фрейда оставался только чистый «психологизм», методологи­ческую слабость которого, как и неисчислимые трудности, которые вы­зывает опора на него, Фрейд, неоспоримо, хорошо понимал.

6. Теперь мы можем сформулировать* ответ на основной постав - . ленный выше вопрос. Коренным отличием позиции Аммона от исход­ных представлений Фрейда является то, что он (Аммон), проводя принципиальное разграничение между механизмами, реализующими работу мозга, и факторами, направляющими психическую жизнь чело­века, перешел к рассмотрению последних, как имеющих социальный характер и выражающихся, прежде всего, во влияниях, оказываемых на индивида микро - и макрогруппой, в состав которой индивид вклю­чен. В настоящем, ограниченном по объему, сообщении мы не станем, конечно, рассматривать широкий спектр этих влияний, их качествен­ных различий, патогенетической и психотерапевтической роли. Все это многократно и талантливо было описано как самим Г. Аммоном, так и его учениками и последователями.

Нам хотелось бы в заключительной части настоящего сообщения задержаться поэтому на двух других моментах: на скрытом смысле самого, введенного Аммоном, термина «социальная энергия» и в тес­ной связи с этим вопросом — на духе глубокого гуманизма, которым проникнута вся созданная Аммоном концептуальная конструкция.

7. Мы видели, что основным предметом анализа являются для Аммона «влияния», оказываемые группой на составляющих ее индиви­дов. Но в какой степени философски и лингвистически допустимо оп­ределять эти влияния как эффекты энергетические — как «пе­редачу» энергии, как «снабжение» ею, как ее «недостаток», «дефицит» и т. п.? Совершенно очевидно, что Аммон прибегает в данном случае к языку метафор. Но тому, кто подходит к этому языку без предубе­ждения, становится вскоре ясным, что за этими метафорами скрыта очень глубокая мысль, которая полностью оправдывает подобный об­разный стиль ее выражения.

Основной факт — назовем его условно «фактом Аммона»: чело­вечное, сочувственное, серьезное отношение к индивиду, доброжела­тельное сопереживание с ним его забот и тревог, внимание к нему ока­зывает положительное влияние на поведение индивида, оптимизирует его связи с миром, раскрывает, активизирует его потенции, а если

7. ^Бессознательное,! V 97

Речь идет о больном, то способствует и преодолению болезни. Та­кого рода эффекты возможны, однако, очевидно, только в том случае,, если эмпатически ориентированные воздействия отвечают какой-то глубокой потребности индивида, способствуют удовлетворе­нию этой потребности, которая может индивидом осознаваться ясно, осознаваться смутно и даже, отнюдь не теряя из-за этого своей остро­ты и настоятельности, не осознаваться вовсе.

Надо думать, что постулат существования у здорового человека

И, тем более, у невротика потребности в такой эмоциональной связи с окружающим миром, такой «вписаннГости» в этот мир и, прежде всего, в мир окружающих его людей, — это логическая основа всего созданного Аммоном психологического подхода, подлинный те­оретический фундамент всей разработанной им психотерапевтической системы. И это вместе с тем — серьезный шаг в направлении раскрытия основных принципов организации душевной жизни человека, игнори­рование которых может иметь и уже неоднократно имело и в клини­ке, и в повседневной жизни неисчислимые отрицательные послед­ствия.

Хорошо ли мы, однако, понимаем причины, порождающие эту не­устранимую потребность в эмпатии, в сочувственном сопереживании с другим человеком того, что нас тяготит или тревожит? Хорошо ли мы понимаем, почему в клинике такое сочувственное отношение к больному — это первый шаг, с которого должно начинаться лечение, почему, говоря словами, которые Аммон заимствует у Тургенева, «пе­ред чужим холодным взглядом душа раскрываться не станет»? Мо­жем ли мы рационально разъяснить, почему адекватная, хотя бы и неосознаваемая, эмоциональная, «чувственная» связь с миром других людей — это витальная необходимость для человека, при дли­тельном неудовлетворении которой он умирает (мы лишь повторяем здесь полемически заостренную формулировку Аммона, с которой принципиально согласны) так же, как он умирает при отсутствии воз­духа и еды?

Это —огромная психологическая, культурно-историческая, соци­альная и клиническая проблема, научное исследование которой вряд ли может считаться на сегодня хотя бы только начатым. Вместе с тем, как мы уже упомянули, это — проявление одного из фундаменталь­ных принципов организации душевной жизни человека, принци­па, который долгое время оставался нераспознанным академической психологией, но мимо которого не могли пройти великие мастера ху­дожественного слова, отражающие душевную жизнь человека не столько в рациональных категориях* сколько в образах, творимых ими на основе интуитивного постижения правды окружающего их мира. И в классической художественной литературе мы находим тому бес­конечный ряд ярких примеров.

Один из таких примеров мы и хотели бы сейчас привести. Это — истолкование, данное однажды Ф. М. Достоевским центральной идее его всемирно известного романа «Преступление и наказание». Оно со­держится в письме, направленном Достоевским Каткову, редактору журнала «Русский вестниц», с предложением опубликовать это про­изведение [5].

Характеризуя идею романа, Достоевский полностью связывает ее с существованием у Раскольникова сильнейшей нравственной потреб­ности («примкнуть к л ю д я м», «примкнуть» любой це­ной, хотя бы ценой гибели на каторге), которую Раскольников осо­знает, однако, только после того, как убивает старуху. Это было «чувство им не подозреваемое и неожиданное», «о» ощутил его тотчас же по совершении преступлен 98


Н и я», и оно «замучило его». Мысль о том, что это не осознав- шееся ранее чувство, этот «нравственный призыв» не порожден злоде­яниями, а представляет собой, вопреки его неосознаваем о - с т и, неотделимый элемент морального облика Раскольникова и в период, предшествовавший убийству, подается Достоевским как цен­тральная в этическом плане идея романа. Именно в этой мысли весь, по существу, пафос этого гениального произведения, гениального именно потому, что оно с небывалой яркостью раскрыло потрясаю­щую мощь установок, влечений, которые могут существовать в душе человека, оставаясь, однако, до поры до времени совершенно не осо­знаваемыми их субъектом. *

В данном случае это — нравственная установка именно на н е - расторжимость эмоциональной,, связи с другими людьми, на невозможность жить, когда эта связь обрывается.

А если вдуматься, то разве не в сходном пробуждении ранее не осознававшейся потребности быть чувственно «слитым», эмоциональ­но «спаянным» с другими людьми (или с другим человеком), потреб­ности иметь «возможность эмоционального доступа» к другим лю­дям — центральная идея и таких монументальных произведений, как «Воскресение» и «Анна Каренина» Л. Н. Толстого?

8. Несколько слов по поводу психологических факторов и меха­низмов, объясняющих - потребность индивида в эмоциональном «сли­янии» с окружающим его миром и то примечательное обстоятельство, что потребность эта была впервые выявлена не учеными, психологами, врачами, а деятелями искусства, классиками художественной литера­туры. Этот исторический4 феномен обусловлен самой природой эмоцио­нального общения, которое основано гораздо в большей степени н а передаче и восприятии весьма порой трудно фор­мализуемых многозначных «смыслов», чем одно­значных формальных (абстрактных, «научных», дискретных) значений. Хорошо известные трудности, с которыми мы сталкива­емся при попытках вербализовать и однозначно определять эмоцио­нальные отношения, также объясняются во многом именно этой их не­формальной многозначительностью, их неразрывной связью с порож - даваемыми ими и представленными в их структуре «индискретными смыслами», а если говорить обобщенно, — их «смыслообразующей функцией» [2; 3; 4; 6].

Согласно нашим представлениям [9], специфика образного мыш­ления, преобладающего у людей искусства, как раз и состоит в орга­низации многочисленных и многозначных смыслообразующих связей между «Я» субъекта и явлениями объективного мира. Именно способ­ность к организации подобных связей, без которой эмоциональное об­щение невозможно и которая развивается в процессе этого общения, обеспечивает интеграцию индивида с миром, чувство неразрывной слитности с последним, что является необходимым условием не толь­ко творческого взаимодействия с окружающим, но и поддержания фи­зического здоровья. Когда субъект ощущает себя органичной частью мира, это делает невозможным существование антагонистических про­тиворечий между ним и миром и смягчает аналогичные противоречия в душевной жизни самого субъекта. Кроме того, восприятие мира во всей его многозначительности способствует нахождению субъектом новых нетривиальных путей для разрешения любых его эмоциональ­ных конфликтов.

В этой связи нельзя не обратить внимания на то, что для больных неврозами и психосоматозами характерно обеднение именно образ­ного мышления, ослабление способности к организации многозначных

«контекстуальных», трудно формализуемых свл^й. Исследования пси­хоаналитиков, в том числе в рамках динамической психиатрии, указы­вают на нарушение эмоциональных связей в первичной группе как на возможную причину этого дефекта.. Идентификация, лежащая в ос­нове эмпатии, — это та же способность к восприятию многозначного смысла чужих переживаний, к установлению многозначных связей между собой и другими. Аммон поэтому, несомненно, прав, подчер­кивая, что «социальная энергия» возникает в процессе установления эмоциональных связей, что для ее передачи важен телесный, чувствен­ный контакт, язык жестов и тональности речи, а не только формально логическая сторона последней.

Известно также, что для больных психосоматозами характерна затрудненность непосредственного установления эмоционального кон­такта, элекси^емия — неспособность воспринимать и сообщать дру­гим свои ощущения, ограниченность воображения (фантазии), обед­нение сновидений. И таких примеров скрытой связи нарушений об­разного мышления с различными формами психосоматической патоло­гии мощю привести немало.

9. Понимание роли социальных отношений в установлении много­значных связей с миром позволяет по-новому взглянуть не только на сущность и задачи психотерапии, но и более глубоко осмыслить наме­тившиеся в последние годы характерные особенности ее эволюции.

Хорошо известно, что в самой психоаналитической литературе на­метился в наши дни серьезный кризис* доберия к основным концепци­ям и постулатам, объясняющим достигаемые на основе психоанализа лечебные эффекты. На смену классическим теоретическим построени­ям, оперирующим такими понятиями, как символическая переработка переживаний, сопротивление устранению вытеснения, доведение до со­знания неосознаваемых комплексов, и мотивов, все чаще приходит па­радоксально простая мысль, что основой любой формы психотерапии является взаимно положительный эмоциональный контакт врача с больным, доверие и приязнь больного к врачу, которые всегда явля­ются только откликом на безошибочно угадываемую больным приязнь врача к нему, готовность понять его и помочь ему. Различия конкрет­ных психотерапевтических методов не имеют в данном случае сущест­венного значения, и классический психоанализ как метод исцеления не обнаруживает во всяком случае решающего преимущества перед другими, теоретически менее разработанными подходами, даже если он существенно превосходит их — а это неоспоримо — по глубине по­нимания причин болезней.

Говорят, что понять — это наполовину простить. Возможно. Но для того, чтобы помочь больному, недостаточно только его понять, т. е. рационально осмыслить мотивы^ его страданий и поведения. Не­обходимо прочувствовать его заботы и проблемы, как свои собственные, пережить их вместе с ним и более того — необходимо, чтобы между врачом и больным возникла та многозначная связь, ко­торая называется эмпатией и которая далеко не всегда поддается ра­циональному объяснению. Эмпатия, эмоционально-чувственный кон­такт, связывающий больного и врача, — это как бы первая тонкая ни­точка, восстанавливающая нарушенную связь человека с миром, уст­раняющая одиночество больного (больной почти всегда «оди­нок» в каком-то существенном для него смысле — это, однако, тема особая, в которую мы сейчас не будем вдаваться).

Является ли такой подход чем-то принципиально новым для те­ории психоанализа и психотерапии в целом? Ну, конечно, такое пони­мание было бы наивным и исторически неверным. Достаточно вспом­нить известное высказывание Фрейда, что в основе исцеляющего эф-

Фекта осознания вытесненного должно лежать «эмоциональное отре - агирование», без которого психоаналитическая методика бесплодна.

В дальнейшем эта идея позитивной роли эмоций в психоаналити­ческом процессе была, как известно, преобразована Фрейдом в тео­рию трансфера. Однако, и это неоднократно подчеркивалось в лите­ратуре/концепция трансфера всегда оставалась в системе теории психоанализа как бы своеобразным инородным телом, не только не слившимся логически с другими элементами этой теории, но во многом противостоявшим этим элементам и практически и концептуально. И именно это обстоятельство во многом обусловило трудность всей последующей судьбы психоанализа, бесконечные раз­доры и расхождения среди его адептов, а под конец — переживаемый им сейчас, уже упомянутый выше, тяжелый кризис.

При таком общем понимании неоспоримой и очень серьезной за­слугой Аммона является произведенный им как бы обратный перенос акцентов: обращение внимания на роль социальных факторов, преж­де всего как факторов эмоциогенных, неразрывно связанных с «пониманием» больного, с «доброжелательностью» к нему и «уча­стием» в его заботах и тревогах, с «серьезным» отношением к его жа­лобам и сопереживанием их. Именно это, по Аммону, — основное, именно в этом-то — решающее звено психотерапевтиче­ского процесса, которое врач не должен упускать из виду ни­когда и за которым при его умелом использовании последуют все те врачебные сдвиги, которых психотерапевт добивается.

10. Понимание роли эмоциональных контактов в психотерапевти­ческом процессе — это, таким образом, все более широко выдвигаю­щийся в современной психотерапии, становящийся почти универсальным, общий принцип. Во французской литературе. это направление связы­вается в последние годы с именем Л. Шертока, автора психотерапев­тической концепции, основанной на представлении о специфических эмоциональных отношениях («ГаШ1:ис1е»), создающихся между врачом и больным в процессе как терапевтической гипнотизации, так и пси­хоаналитической процедуры; на идеях Рустана, подчеркивающего са - ногенную роль самого фактора эмоционально окрашен­ных высказываний больного, производимых последним в при­сутствии врача; на негативном отношении Видермана к принципу осо­знания вытесненного, рассматриваемому вне эмоционального аспекта переживаний и т. д.

Однако признание обязательности вовлечения эмоционального фактора в психотерапевтический процесс еще отнюдь не предопреде­ляет, как истолковываются саногенная роль и саногенные механиз­мы такого вовлечения. Здесь существует много конкурирующих тео­рий. Достаточно известна точка зрения, по которой в основе любой психотерапии, в том числе и так называемой рациональной, лежит суг­гестия, некая разновидность гипноза. Не менее широко распростране­ны и представления, по которым задачей психотерапии является пере­стройка психологических установок больного. Иногда утверждают, что благоприятный эффект возникает, если больному дают возможность просто высказаться о том, что его тяготит, в присутствии вниматель­ного, доброжелательного, «все понимающего» психотерапевта (Ру - стан). Возможно, конечно, что каждое из этих представлений адек­ватно в каких-то специфических частных условиях, но на универсаль­ность ни одно из них претендовать, естественно, не может. Единст­венное, что их имплицитно объединяет, — это все тот же принцип по­ложительного эмоционального контакта между врачом и пациентом, который способствует восстановлению утраченной или ослабленной способности больного к йепосредственно-чувственному восприятию ми-

Ра во всей его многозначности, восстановлению ощущения неразрыв­ной связи с ним. А их общей спорной чертой является выдвигаемое нередко представление, по которому каждое из них связано со свое­образной регрессией пациента к фило - и онтогенетически более ранне­му, «симбиотическому» типу связи с психотерапевтом, особенно с пси­хоаналитиком. Мы полагаем, однако, что для объяснения этих особых отношений не обязательно привлекать понятие «регрессия». Ощущение органической включенности в мир и неразрывной «симбиотической» связи с ним отнюдь не является монопольной привилегией раннего дет­ства. В младенчестве это, действительно, единственная форма обще­ния с миром, поскольку у взрослого наряду с ней существует и рацио­нально-логическая. Эта последняя может, как правило, у в ;рослого даже преобладать, но предпосылки для активного непосредственно - чувственного взаимодействия с миром у него, несомненно, также со­храняются и представлены образным, «правополушарным» мышлени­ем. Именно поэтому у нас нет необходимости объяснять установление «симбиотических» связей как регресс, всегда гипотетический, к архаи­ческим формам отношения.

11. И в заключение еще одно замечание. Классический психоана­лиз утверждает, что основной задачей лечения является доведение до сознания вытесненных, неприемлемых для «Супер-Эго», мотивов и комплексов, и, как только это удается,, наступает излечение. Кратко эту мысль можно выразить формулой «излечение через осознание». Но в самой этой формуле содержится трудно разрешимое противоречие. Ведь механизм вытеснения, согласно тому же психоанализу, лежит в основе неврозов и психосоматозов, и субъект бессознательно, но очень активно, ценой психического напряжения и соматических расстройств, стремится не допустить в сознание вытесненные мотивы и комплексы. Как же удается психотерапевту преодолеть это сопротивление? Разве вытеснение было просто «ошибкой» бессознательного? Нет, психоана­лиз всегда и справедливо видел в вытеснении один из важнейших за­щитных механизмов, предотвращающих распад здоровья и поведения. Почему же этот механизм вдруг оказывается ненужным?

Но действительно ли это происходит «вдруг»? Известно, что по­пытки императивного введения в сознание вытесненных переживаний без предварительной систематической работы психотерапевта с боль­ным, без предварительной работы по укреплению ясно осо­знаваемых психологических установок больного вызывают резкое сопротивление со стороны больного, обусловливают негативное отношение больного к процедуре и могут привести к утя - желенйю состояния больного (вплоть до суицидиума). Позитивно про­являющееся осознание наступает обычно только как результат дли­тельной предварительной психотерапии. Мы полагаем поэтому, что осознание вытесненного является не столько причиной, сколько следствием и критерием излечения. Само же излечение происхо­дит благодаря притоку «социальной энергии» (по Аммону), благода­ря длительным эмпатическим контактам, восстанавливающим способ­ность к чувственному отношению с миром, реабилитирующим защит-' ные механизмы больного. Заострив эту мысль, её можно выразить так: не излечение через осознание, а осознание через излечение. Это, несомненно, пересмотр одного из основных положений ортодоксально­го фрейдизма, но пересмотр, в обоснование которого могут быть при­ведены очень многие факты и теоретические соображения.

12. Можно было бы очень долго говорить о том, каковы истоки рассмотренной нами выше глубокой нравственной по­требности человека в эмпатии, — потребности, редукция которой, вероятно, скорее, чем какой-либо другой признак, заставля-


Ег думать о наиболее тяжелых, наименее курабельных формах шизо­френической психопатологии. Мы, однако, не будем сейчас затраги­вать эту очень специальную тему. В равной степени мы не станем уг­лубляться в вопрос о том, в какой мере опора на важнейший, вскры­тый Аммоном, принцип межличностных отношений (на принцип пере­дачи и получения «социальной энергии» в его образной терминоло­гии) заставляет взглянуть по-иному на самое существо психоте­рапевтического процесса. Это — тема, также требующая специального рассмотрения хотя бы потому, что она способна очень во многом осве­тить характер и причины трудностей, а если говорить точнее, тяжелый кризис, через который проходит современный психоанализ. Наша цель в настоящем сообщении была иной: изложить, во-первых, наше пони­мание принципа «социальной энергии» Аммона, охарактеризовав зна­чение этого принципа как одной из ведущих на современном этапе развития психотерапии методологических категорий, и, во-вторых, под­черкнуть, как это уже было сказано выше, дух высокого гума­низма, широко вносимый Аммоном в современную психологию и психиатрию. Общественная значимость такого подхода очевидна.

В советской психиатрии идеи сходного типа разрабатывает акаде­мик А. Д. Зурабашвили, недавно награжденный Золотой медалью Германской Академии психоанализа (Западный Берлин), и эта бли­зость исследовательских направлений, развивающихся в условиях разных культур, разных форм философского мировоззрения скорее, чем что-либо иное, говорит об их объективности, а вместе с тем об их высокой научной ценности и благоприятности перспектив их дальней­шего развития.

Для нас внутреннее родство упомянутого выше «факта Аммона» с приведенной основной мыслью, «фактом» Достоевского говорит, во всяком случае, очень о многом.

Представленный выше методологический анализ концепции «со­циальной энергии» Г. Аммона был опубликован, как уже было отме­чено, на страницах журнала «Динамическая психиатрия» (1983, №№ 1—2). В наш адрес был высказан в этой связи сотрудниками Г. Аммона ряд критических замечаний [8; 10]. Поэтому в качестве дополнения к изложенному выше мы попытаемся ответить на эти за­мечания.

Б. Марсен начинает свое выступление с обоснования метафориче­ского языка динамической психиатрии. Ссылаясь на Р. Якобсона, она утверждает, что метафоричность, неопределенность и некоторая поли- семантичность используемой терминологии является необходимым ат­рибутом целостного холистического подхода к проблеме человека, ха­рактерного для школы Г. Аммона, и находится в неразрывной связи с творческой силой этой теории. Поэтому неправомочен брошенный якобы нами упрек в излишней метафоричности концепции Г. Аммона, затрудняющей понимание основных ее положений. Однако наши заме­чания по этому вопросу никоим образом не носили характера упре­ка. Напротив, отмечая, что Аммон прибегает к языку метафор, мы пи­шем, что за этими метафорами скрыта глубокая мысль, полностью оп­равдывающая образный стиль ее выражения. В статье не говорится, что метафоричность служит «камнем преткновения» в понимании кон­цепции динамической психиатрии. По-видимому, это ошибка перевода. В статье сказано только, что категориальный аппарат динамической психиатрии своеобразен и поэтому не легок для понимания.

По существу же каждая глобальная концепция в процессе своего развития проходит путь от метафоричности к лапидарной четкости и точности. При этом, конечно, неизбежно происходит некоторое углуб­ление и упрощение концепции, зато повышается возможность ее ана­лиза и развития.

Б. Марсен и У. Штук отмечают, что в нашей статье социальная группа рассматривается как слишком общее понятие, без дальнейшей дифференциации. Мы согласны с этим замечанием, но хотели бы толь­ко подчеркнуть, что задачей нашей статьи была оценка лишь наибо­лее общих, методологических аспектов понятия «социальной энергии», что не требовало углубления в детали.

Заслуживающим более подробного обсуждения представляется нам замечание о необходимости диалектических отношений между по­требностью в связи с другими людьми и потребностью в независимости, самодостаточности, выделении себя из среды. На этой стороне вопро­са мы не останавливались в статье, ибо не это было основным предме­том рассмотрения. Однако мы полагаем, что между интеграцией с ми­ром и освобождением от симбиотических отношений со значимыми другими людьми нет противоречия. Более того, именно способность к установлению многозначных чувственных связей с миром в самых раз­нообразных проявлениях позволяет в конечном итоге преодолеть ог­раниченные симбиотические отношения с каким-либо одним челове­ком, освободиться от чрезмерной эмоциональной зависимости от него. Ощущение естественной и радостной «вписанности» в мир, столь тес­но связанное с адекватным развитием образного мышления*, дает че­ловеку мощную поддержку во всех его жизненных проявлениях и яв­ляется непременным условием становления индивидуальности и само­достаточности. Зависеть сразу от всего и от всех — значит не зависеть ни от кого в отдельности. Ведь в конечном итоге. симбиотическая связь с конкретным лицом отражает неспособность к самостоятельно­му взаимодействию с миром и ощущение незащищенности перед ним. Человек, уверенный в своей силе и прочности своей позиции (а такая уверенность немыслима без глубокого ощущения гармонической связи с миром), не нуждается ни в ком до такой степени, чтобы отказаться от собственной индивидуальности. И мы не напрасно подчеркиваем, что при правильном развитии отношений в процессе психотерапии эм - патическое взаимодействие с врачом является только первым шагом на пути восстановления многозначных связей с миром. Разумеется, оно ни в коем случае не должно быть подменено симбиотической зави­симостью. Еще раз нужно подчеркнуть отличие нашей позиции от точ­ки зрения тех, кто считает отношения в процессе психотерапии формой регресса к симбиотическим отношениям больного («младенца») с те­рапевтом («родителем»). При таком регрессе подлинный и долговре­менный успех психотерапии (в смысле восстановления собственных защитных способностей человека) более чем сомнителен. Для дости­жения успеха психотерапевт должен выполнять в какой-то степёни ту же функцию, что и мать на втором году жизни ребенка. Мать долж­на вводить ребенка в мир эмпатических и в то же время многознач­ных эмоциональных отношений не для того, чтобы накрепко привя­зать ребенка к себе, а для того, чтобы помочь ребенку в овладении миром, поддержать его, повысить его уверенность в себе, в конечном итоге — помочь ему оторваться от полной, зависимости от самой мате­ри. Точно также и психотерапевт должен ставить перед собой задачу возвращения субъекту мира во всей его многоцветности. Конечно, са­мо по себе развитие образного мышления, способности к восприятию целостности и многозначности мира и собственных с ним отношений еще не гарантирует развития индивидуальности, а является лишь обя­зательной предпосылкой к такому. развитию. Чтобы она реализова­лась, необходимо направленное воспитание.


CONCERNING THE PRINCIPLE OF G. AMMON’S “SOCIAL ENERGY” (SOME COMPARISONS OF METHODOLOGICAL CATEGORIES AND THEIR ANALYSIS)

F. V. BASSIN, V. S. ROTENBERG, I. N. SMIRNOV

Institute of Neurology of the USSR Academy of Medical Sciences 1st Moscow Medical Institute

Institute of Philosophy of the USSR Academy of Sciences SUMMARY

Gunther Amraon’s conception of the essence and functional purpose of “ social energy” is juxtaposed with Freud’s well-known views on the psychic energy. The principal difference and advantage of Ammon’s conception lies in its emphasis on the special significance of the individual’s social relations in the formation of his energetic potential. Account is also taken not only of verbal, formal logical contacts but non-verbal, emotionally charged forms of communication are regarded as still more important. Such an approach permits' to relate the concepts of “social energy” to contemporary data on the functional asymmetry of the cerebral hemispheres. It is stressed that those interactions between persons that are considered by Ammon as deci­sive in the development of human personality can be best described in terms of the orgajnization of an ambiguous context associated with the function of the right hemisphere. The basic task of psychotherapy, regardless of the par­ticular school within which it is carried out, is to restore the individual’s capacity for the formation of an ambiguous context as well as the reestab - lismhent—with psychotherapist’s aid—of significant relations with the world. This provides for the normal functioning of the mechanisms of psychologi­cal defence. The rupture of these leads to various neurotic and psychoso­matic disturbances. A reinterpretation of some of the fundamental proposi­tions of psychoanalysis is proposed, in particular it is suggested that the psychoanalytic formula; “cure through insight” should be replaced by the formula: “insight through cure”.

ЛИТЕРАТУРА

1. МАРКС K-, ЭНГЕЛЬС Ф., Соч., т. I, 242.

2. БАССИН Ф. В., Вопросы психологии, 1973, №6, 13—24.

3. ВЫГОТСКИЙ Л. С., Психология искусства, М., 1929.

4. ВЫГОТСКИЙ Л - С., Мышление и речь, М., 1933.

5. ДОСТОЕВСКИЙ Ф. М., Письма, т. I-, М.—Л., Госиздат, 1930, 418.

6. НАЛИМОВ В. 3-, Вероятностная модель языка,/М., 1959.

7. HOLT R., The Ego. Scient. Proceed, of the Amer. Acad, of Psychoanalysis. 1967, И, 1.

8. MARSEN B., Dynamische Psychiatrie /Dynamic Psychiatry, 1983, 78/59, 49—51.

9. ROTENBERG V. S., Dynamische Psychiatrie /Dynamic Psychiatry, 1979, 59, 494—498.

10. STUCK U., Dynamische Psychiatrie /Dynamic Psychiatry, 1983, 58/59, 52—56.

11. SULLOWAY F., Freud — Biologist of the Mind (beyond the psychaoanalytic legend).

Basic Books, N. Y., 1979.